Глава 20/1.Майкл

Утро за окном было на удивление живописным, и в этом заключалась чудовищная насмешка. Солнце, жидкое и золотистое, пробивалось сквозь дымку, окрашивая стеклянные фасады в медовые тона. Я ехал, раздраженный стылым, знакомым раздражением — дежа-вю, тяжелое и неумолимое, как свинцовая гиря в желудке. Росс всегда вызывал у меня странное беспокойство, шестое чувство, шепчущее о подвохе, но сейчас я давил это чувство. Черта с два я позволю ему увидеть мою нервозность. Хотя, видимо, я и вправду переживал — раньше я бы в это никогда не поверил. В машине виртуозно вторила утренней суматохе группа Weather Report, их альбом «Heavy Weather» — саундтрек к шизофрении большого города. За окном жизнь набирала обороты: машины выстраивались в терпеливые очереди, люди с кофе в руках спешили в метро, где-то в уютных кухнях дети завтракали, собираясь в школу. Острая, почти физическая боль сжала сердце — таким жутким контрастом эта идиллия выглядела на фоне тьмы, что медленно, как ядовитый газ, заполняла город.Вибрирует телефон, на экране "Люси", из меня выходит тяжелый вздох. Не хочется портить себе утро с самого начала, но и игнорировать будет нечестно, я же джентельмен. — Ну, и где ты ? — издался высокий недовольный голос из трубки. — Работаю, – устало ответил я, — Что ты хотела? — Я должна тебя сутками ждать ? – тон взлетел до ультразвука, — Майкл, ты ничего не перепутал?! — Лю, у меня нет времени на разборки сейчас, я еду на встречу со свидетелем и...— А когда будет встреча со мной?! — Люси выходила из себя с каждым словом, — У тебя есть время только на свои трупы, но только не на меня! Может мне тоже нужно стать трупом, чтоб ты обратил на меня внимание? Как тебе идея ? — Замолчи, – спокойно сказал я, — Лю, я работаю, наверно, над самым важным делом в своей жизни, это не какая-то практика или игра, это настоящие смерти, понимаешь ? — не слышу ничего как ответ, только легкие всхлипы и дрожащие губы, — Я знаю, наш период непростой, но прошу, дай мне время. — Хорошо, — Люси смягчилась, — Я подожду, прости. Связь резко оборвалась, и так почти каждый раз.Но в этот раз что-то дрожало под поверхностью — слишком быстро она согласилась. Еще неделю назад меня бы это вывело из себя, но сейчас, я слишком устал. Когда я подъехал, дом выглядел как декорация в плохом фильме — гниющая деревянная обшивка, подоконники, усыпанные мертвыми мухами, трава у входа высокая и желтая, будто ее никогда не касалась рука человека. Ступени крыльца были заляпаны чем-то темным и липким — лучше не вдаваться в подробности. Я толкнул дверь, и она с скрипнула, подавшись внутрь.Дверь была приоткрыта. Плохой знак. Запах ударил в ноздри — едкая, тошнотворная смесь лимонного моющего средства, перебивавшего что-то гнилостное, и приторно-сладких духов, от которых в горле сразу же начинало першить. Воздух был спертым и тяжелым.

— Мишель? — позвал я.Тишина. Ни скрипа, ни шороха, только мягкое гудение холодильника.Гостиная была залита утренним солнцем, и это делало картину еще более сюрреалистичной. Она лежала на потертом диване, в небрежной, почти естественной позе — будто уснула, устав после бокала вина. Щеки сохранили неестественный, кукольный румянец, губы были чуть приоткрыты, словно застыли на полуслове.Но одна рука свисала с дивана до самого пола, неестественно вывернутая, с напряженными, окоченевшими пальцами. Чужая рука, пришитая к спящему телу.

Я подошел ближе, колени слегка подгибались. Воздух вокруг тела был холоднее, чем в комнате. Я прикоснулся к ее запястью. Кожа — ледяная, восковая, упругая, как пластилин. Пульса не было. Только молчаливая, абсолютная тишина плоти. И тогда я увидел это: чуть выше ремешка часов, на внутренней стороне запястья, аккуратно, будто татуировка, был выжжен странный, витиеватый знак. Кожа вокруг него была обугленной, красной и воспаленной.

Внутри у меня все оборвалось. Я отшатнулся, инстинктивно протер ладонью глаза, пытаясь стереть кошмар. Но картина не менялась. Левая рука сама потянулась к кобуре, и я, крадучись, как в замедленной съемке, начал осмотр остальных комнат, ствол пистолета выписывал передо мной нервные дуги. Пусто. Только мы, двое — я и эта изощренная, молчаливая насмешка над смертью.

На прикроватном столике стоял полупустой бокал с темно-рубиновым остатком на дне, рядом лежал смартфон и аккуратно сложенная в несколько раз фотография. Время для них еще не пришло. Я вернулся к телу. Ему было не больше двух суток — об этом говорили багровые пятна гипостаза на спине и боках, куда отступила кровь, и легкая, едва уловимая мраморность кожи, где сквозь нее начинали проступать синеватые прожилки вен. Первые, робкие вестники неумолимого распада. И этот сладковато-приторный запах, пробивавшийся сквозь химическую лавину духов и моющего средства. Запах смерти, которую уже не скрыть.

В ушах стоял оглушительный гул тишины, нарушаемый лишь назойливым жужжанием холодильника. Я отвел взгляд от безжизненного тела Мишель и, с трудом заставляя пальцы слушаться, набрал номер Коула.

Он ответил почти мгновенно.— Майкл? Вы уже едите в участок? — голос Коула был напряженным, я слышал на заднем фоне приглушенный стук клавиатуры — вероятно, он был у Шен.

— Коул... — мой собственный голос прозвучал хрипло. Я сглотнул ком в горле. — Ее нет. Мишель мертва.

На той стороне повисла мертвая тишина, такая густая, что ее можно было резать. А потом он взорвался. Не криком, а низким, ядовитым шипением, полным такой лютой ярости, что по коже пробежали мурашки.—Сука! Я знал! Я чёртовски знал! Чувствовал это нутром, что что-то не так!

— Коул, я...— Молчи! — отрезал он. — Ничего не трогай! Вызывай криминалистов, оформляй периметр. Я через пятнадцать минут буду. И, Майкл... — его голос стал опасно тихим, — там все еще может быть опасно, будь осторожен.

Связь оборвалась. Я опустил телефон, ощущая тяжесть его слов. Он не просто злился — он был в бешенстве, и его чутье, как всегда, его не подвело. Я сделал то, что велел: вызвал подкрепление и криминалистов, Лютер приехал с ними, я опрокинул его взглядом, в ответ такой же уставший жест, и вернулся в гостиную, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать тот самый сладковато-гнилостный запах, теперь уже смешавшийся с ароматом ее духов.

Вскоре квартира наполнилась людьми в синих комбинезонах и бахилах. Тихий муравейник закипел вокруг меня. Вспышки фотокамер выхватывали из полумрака жуткие картины: безжизненную руку Мишель, бокал на столике, пыль на полках. Криминалисты работали методично, почти механически: опрашивали меня короткими, точными фразами, осматривали пол на предмет следов, аккуратно упаковывали бокал в прозрачный пакет, клали в другой пакет ее телефон.

— Смотрите на знак, — сказал я одному из них, указывая на обожженное запястье. — Это почерк «Тени». Но все как-то не по структуре.

Лютер с пристальным лицом, кивнул, внимательно изучая ожог.— Да, обычно они работают с подростками.Долго, жестоко. А это... это что-то другое. Аккуратно. Быстро. Символично. Как сообщение.

Именно. Мишель знала что-то. Что-то такое, за что ее не просто убили, а пометили этим знаком. Ее убрали, как свидетеля. Знали, что мы еще придем, чтоб уточнять детали про урода Кевина. И этот знак был не просто подписью убийцы, не нумерация, а печатью молчания.

Пока они возились с телом, мой взгляд снова упал на прикроватный столик. Фотография. Та самая, сложенная в несколько раз. Криминалисты ее еще не забрали. Рука сама потянулась к ней. Я надел перчатку потуже и осторожно взял хрупкий, пожелтевший от времени бумажный квадрат.Развернул его. Снимок был старым, цвета были выцветшими, а углы — мятыми. На нем двое подростков, лет шестнадцати.Двое парней. Они стояли, обнявшись, на фоне какой-то стройки, улыбаясь в камеру с той беспечностью, которую знают только в юности. Одного из них, тот что пониже, с легкими кудрями – я не узнал. А вот второй... Я прищурился, поднес фотографию ближе к свету. Черты лица были молодыми, угловатыми, без морщин и шрамов жизненного опыта. Но в этих очертаниях, в разрезе глаз, в самой улыбке, натянутой и немного дерзкой, было что-то знакомое. Это был не тот Коул, которого я знал — уставший, озлобленный и несгибаемый. Это был его призрак. Его юность, застывшая на бумаге. Ледяная волна прокатилась по моей спине. Почему у Мишель, очередной жертвы в деле о «Тени», было фото молодого Коула? Я медленно, стараясь не привлекать внимания, сунул фотографию во внутренний карман пиджака. Она жгла мне грудь, как раскаленный уголь. Нарушение протокола? Пошли к черту.Но ответы, которые мог дать этот снимок, были куда важнее любых правил. Коул уже подъезжал. И у меня не было ни малейшего понятия, что я скажу ему, когда он войдет в эту комнату..