5

  – Твою мать, что ты наделал?! – визжал, как девочка, Грэг.  – Нас всех посадят, – подметил Билл.  – Ты застрелил ее!  – Нас всех на хрен посадят.  – Ты поехавший на голову чертов псих, чтоб тебя!  – Я слышал, что в тюрьме неплохо кормят.  – Слушайте, у меня еще остались салфетки.  – Не так, чтобы очень вкусно, но в целом...  – Это что, ее... Боже мой, нам всем конец.    – Что ты сказала, Тиффани? – наконец, заговорил Бад, на котором лежала вина за все это безобразие.  Все замолкли. На верхней губе Тиффани выступили небольшие капли пота.  – Ну... типа... у меня еще остались салфетки, если вдруг...  – Если вдруг что? Если вдруг кому-то надо залатать огромную дыру в башке?  – Чувак, я просто предложила, окей...  – Я и не говорил, что ты сложно предложила. Просто предложение само по себе какое-то идиотское, тебе не кажется? На кой черт в этой ситуации вообще могут понадобиться салфетки?  – Ну...  – Какие же вы все... – снова завопил Грэг.  – Закрой свой рот, Грэг! – остановил его на этот раз Бад. – И вырубите кто-нибудь эту чертову музыку.  За исполнение взялся Билл. Шел он медленно, будто его попросили пойти в школу. Грэг сел на пол и заплакал. Тиффани не села, но на всякий случай взяла в правую руку две влажные салфетки.  – Прекратите паниковать, – скомандовал Бад. – Надо обойти дом. Берите все самое ценное, и побыстрее. Не каждый хрен с горы сможет позволить себе такой особняк, тут точно что-нибудь найдется.  – Дом твоих родителей почти такой же, если не больше, гангстер ты недоделанный, – сказал Грэг и снова горько заплакал.  Бад не забыл об обещании, которое себе дал: убью его, когда все закончится. Но все еще не закончилось.  – Эй, ребят. Вы не в курсе, как выключается эта штука?  – Черт бы вас побрал, – сказал Бад и выстрелил в одну из колонок. У той отломился кусочек, но она даже не подумала выключиться.  – Зачем ты это сделал? – с недоумением спросил Билли.  Бад почесал голову.    – Я думал она...  – Думал она выключиться, если ты выстрелишь в самый край?  – Ну...  – Там должна быть такая кнопка, – вмешалась Тиффани, – типа кружочек и внутри него палочка.  – Кружочек и палочка? – спросил Билл, одновременно внимательно осматривая колонки.        – Не просто кружочек и палочка. Как будто палочка вошла в кружочек, типа.  – В каком смысле, вошла в кружочек?  – Ну, у него такое отверстие сверху, а палочка через него прошла. И она, типа, внутри кружочка.  – Имеешь в виду, палочка вошла в кружочек и появилось отверстие или оно там и так было?    – Да. То есть, нет. То есть... типа... наверное, – Тиффани почесала свою розовую голову, а затем спросила: – Нашел?  Билл не успел ответить. Вместо этого с лестницы, ведущей на второй этаж, раздался грохот, а он, Билл, который так и не сумел найти несчастную кнопку, повалился на бок, унеся вместе с собой музыкальную систему, которая однажды утром привлекла джентльмена, любившего послушать песенки со своей женой. Ни один из троих, наблюдавших за этой картиной, не смог сказать и слова, а Билл закричал как зарезанный. На белом ламинате, на том месте, где располагался рот несчастного, который он сжимал левой рукой, образовалась лужа алой крови. Крик Билла сразу показался им неестественным – он будто шел из нескольких щелей одновременно, – оно и неудивительно, ведь Билли только что насквозь прострелили щеку.  Бад почти опомнился и потянулся за револьвером, но в этот момент произошло следующее: Тиффани открыла было рот, чтобы завизжать как свинья (она так еще делала, когда у нее заканчивались аргументы в горячих спорах о правах женщин), как вдруг раздался еще один грохот. На этот раз пуля прошла сквозь толстую шею бедной девочки. Та упала на задницу и совсем скоро обнаружила, что кричать с простреленным горлом не так-то просто – каждая такая попытка, а их было всего четыре, сопровождалась мерзким звуком булькающей крови. Тиффани, прямо как Билл, приложила к ране левую руку (возможно, это была фишка их команды) и почувствовала тепло на своей ладони. Почему-то именно в этот момент ей вдруг стало жаль того парня, которого она однажды обозвала сексистским животным.  Шокированный не меньше остальных, Бад достал, наконец, револьвер и трижды выстрелил в сторону лестницы: БАХ-БАХ-БАХ. Ему не хотелось этого признавать, но на его худых щеках выступили слезы. Он бы с радостью сейчас лег с мамой на удобный диван в их гостиной и до конца своих дней смотрел бы с ней ее дурацкие индийские сериалы. Подумав об этом, он выстрелил еще два раза.  – Покажись, трусливый ты сукин сын!  Трусливый сукин сын показался, и Бад, прицелившись ему точно в голову, без промедления нажал на курок.  Так бы все и закончилось, не выстрели он в тот раз по этой чертовой колонке, будь она неладна. Но, к его глубочайшему сожалению, в тот раз он по ней все-таки выстрелил, а револьвер «Smith&Wesson» модели 629 44 с кодовым названием «Магнум», находившийся у него в руке, вмещал в себя лишь шесть патронов.  Другое дело винтовка «Ли Энфилд», вмещавшая в себя целых десять.  Опять грохот. На этот раз пуля пробила правую руку Бада и попала ему в грудь, так и не вылетев с обратной стороны. Боль была ужасная: ощущение, будто костяшки на руке силой вогнали внутрь (в каком-то смысле, так оно и было). А что еще хуже – по всей видимости, пуля задела легкое, потому что Баду внезапно перестало хватать воздуха.  Грэга охватил тот леденящий страх, с которым он, совсем еще пацан, не был знаком – страх за собственную жизнь, – и он бросился бежать. Артур хотел было отпустить его – очевидно, дети сами не понимали, что творят, – но, увидев свою красавицу жену, неподвижно лежавшую с пробитой головой, и ошметки ее мозгов, тут и там валявшиеся на их дорогом персидском ковре, он поднял винтовку и выстрелил бедолаге в ногу. Позже Артур со стыдом обнаружит, что не может точно сказать, какое из обстоятельств разгневало его в тот момент больше – мертвая жена или испачканный ковер.  Артур подошел к Баду, который трясся в отчаянных попытках сделать глоток воздуха, приподнял его голову за длинные волосы и спросил:  – Кто вы такие?  Бад промолчал.  Артур взял его за шкирку и поволок к лестнице. Пока они шли, он тоже вспомнил, как поначалу был против мрамора. Грейс всегда умела уговаривать, подумал он, снова посмотрел на свою мертвую жену и чуть не пустил слезу.  Артур бросил Бада к ступенькам, снова поднял его голову за волосы и спросил:  – Кто вы, черт побери, такие?  Бад упрямо молчал (с другой стороны, что ему, собственно, было говорить). Артур поднял его голову настолько высоко, насколько было возможно, и, с омерзительно глухим стуком, со всей силы ударил ею об угол ступеньки. На мраморе остались следы крови и ещё что-то склизкое. Он бил Бада лицом об свою шикарную мраморную лестницу и задавал один и тот же вопрос, пока, в конце концов, окончательно не убедился, что не получит ответа. Затем Артур еще раз поднял голову за волосы, посмотрел на кровавое лицо парня, которого мать теперь не просто не узнает, но и не сможет в нем признать человека, подумал, что сделал с ним недостаточно и пошел к музыкальной системе, кое-что замыслив.  Билли, чья щека была пробита насквозь, все еще истошно кричал, и по этой причине Артур дважды выстрелил ему в спину – надо сказать, криков как не бывало. Затем он бросил винтовку на пол, взял в руки одну из колонок, которая оказалась настолько тяжелой, что в какой-то момент он всерьез засомневался, что ему удастся осуществить задуманное, и понес ее к лестнице. Артур встал над убийцей своей жены, подобно палачу, полностью готовому хладнокровно осуществить необходимое наказание, поднял колонку – его собственный топор правосудия – и с силой бросил. Звук, с которым она раздавила голову Бада, был очень похож на стук упавшего с высокого здания арбуза.