Часть 7

Эта неделя прошла на удивление гладко. Никто не пытался задирать Джудит. Даже Гаррет и Джейкоб за эти дни не сказали ей ни одного обидного слова. Поначалу девушка очень боялась, что из-за участия в пьесе над ней станут смеяться больше прежнего, но эффект оказался обратным. На неё начали смотреть с уважением, некоторые ребята даже подходили к Джудит на перемене, чтобы перекинуться парой слов о предстоящем спектакле. Девушка, наконец-то, почувствовала себя полноправным членом общества, за что была несказанно благодарна миссис Девоншир. Встречаться с друзьями вне школы времени у неё теперь не было. После занятий она шла домой, обедала, делала часть уроков, потом возвращалась в школу на двухчасовую репетицию. После репетиции доделывала уроки, а затем допоздна зубрила свою роль, пока глаза не начинали слипаться, а буквы превращаться в мутные пятна. Несмотря на непривычную загруженность, девушке очень нравилось готовиться к спектаклю, она легко запоминала свои реплики и не могла дождаться, когда им сошьют костюмы.

Скотт, слава богу, перестал шарахаться от неё и смотреть так, будто его заставляют проглотить лягушку. Они уже несколько раз отрепетировали сцену с поцелуем, фальшивым, конечно, как показывала Девоншир, и Скотт вёл себя расслабленно, шутил, даже посмеивался над собой и Джудит. Но шутки его были совсем не обидными. Наедине, без толпы, без необходимости поддерживать репутацию, он оказался совсем другим человеком.

Хартли так и не вернулась. Мистер Дарквуд вёл историю. Он больше не сверлил Джудит своим странным взглядом и выглядел совершенно обычным, разве что слишком молодым и слишком красивым для школьного учителя. Джудит решила, что друзья были правы: у неё просто разыгралось воображение. Никакой загадки нет. Просто новый учитель, который случайно услышал её имя от кого-то из ребят.

Впрочем, не все ученики относились к мистеру Дарквуду спокойно. Весь класс был им заворожён, ребята слушали его уроки так внимательно, как никогда не слушали Хартли. Все стали спокойнее, собраннее, словно само присутствие Дарквуда в классе приглушало шум и хаос.

Все, кроме Ханны Флетчер.

Ханна, напротив, активизировалась с удвоенной энергией. Она поставила перед собой цель, которую не скрывала ни от кого: завоевать красавца-учителя. Юбки стали короче. Макияж ярче. Откуда-то внезапно возник интерес к истории. Она искала любой повод остаться после урока, задавала вопросы, на которые сама знала ответы, и смотрела на Дарквуда так, что окружающим становилось неловко.

Мистер Дарквуд не замечал её. Абсолютно. Тотально. Как будто Ханна Флетчер была частью интерьера, шкафом, подставкой для ручек или трещиной в стене. Взгляд его скользил по ней, не задерживаясь ни на секунду. Когда она подходила к его столу после урока, он вежливо кивал и продолжал собирать бумаги. Когда она задавала вопрос, он отвечал коротко и сухо, обращаясь к доске, а не к ней.

Джудит, наблюдавшая за этим со своей парты, давилась от хохота. Это было жестоко, это было немного мерзко, и это было самым забавным зрелищем, которое она видела в школе за все годы. Ханна Флетчер, королева школы, девушка, от одного взгляда которой мальчики теряли дар речи, оказалась для мистера Дарквуда предметом мебели.

Впервые в жизни Джудит почти сочувствовала Ханне.

Почти.

В субботу после обеда Джудит и Тесса пришли к Хёнджуну.

Дом Паков стоял на Кедровом холме, самой тихой и дорогой улице Вайтфилда, где дома прятались за живыми изгородями и коваными воротами. Внутри пахло чем-то пряным, мать Хёна, видимо, готовила на кухне. Просторная гостиная с высокими потолками, пианино в углу и огромными окнами, за которыми желтели клёны, казалась идеальным местом для репетиции.

Хён, как и обещал, распечатал несколько экземпляров сценария. Они расселись – Джудит на диване, Хён в кресле, Тесса на полу, скрестив ноги, – и начали читать.

Но вскоре к ним присоединился Иджон.

Младшему брату Хёна было девять. Он был маленькой, энергичной копией старшего: такая же причёска, то же умное лицо и пухлые губы – только всё это в уменьшенном формате и с уровнем энергии, который заставлял мебель дрожать. Иджон объявил, что будет Себастьяном, и тут же вцепился в один из экземпляров сценария с таким видом, как будто получил секретное задание.

Проблема была в том, что Иджон был безнадёжно, катастрофически, неизлечимо влюблён в Тессу. Ему было девять, ей шестнадцать, и эта пропасть не смущала его ни на йоту. Каждый раз, когда по сценарию Себастьян должен был обращаться к Оливии, Иджон разворачивался к Тессе, делал трагическое лицо и декламировал свои реплики с таким пылом, что Шекспир перевернулся бы в гробу от ужаса или от зависти.

А когда дошло до сцены поцелуя, Иджон бросил сценарий на пол, схватил Тессу за руку и попытался чмокнуть её в щёку.

– Иджон! – рявкнул Хён.

– Это по сценарию! – возмутился мальчик.

Тесса, красная от смеха, отбивалась подушкой. Джудит лежала на диване и хохотала так, что у неё свело живот. Лицо Хёна выражало полную убеждённость в том, что генофонд подвёл его самым позорным образом.

Репетиция принесла больше смеха, чем пользы. Но Джудит было всё равно. Впервые за долгое время она чувствовала себя абсолютно и безоговорочно счастливой. Не «почти счастливой» и не «вроде бы всё нормально», а по-настоящему. Так, что хотелось запомнить этот день целиком: солнечные пятна на паркете, голос Иджона, изображающего Себастьяна с интонацией мексиканского актёра, и Тессу, которая отмахивалась от девятилетнего поклонника подушкой с вышитыми журавлями.

В воскресенье вышел ремейк любимого фильма Хёна, и как раз в этот день в «Наутилусе» была рабочая смена Тессы. Они с Хёном заехали в «Лис и лотос», взяли суши с токпокки и привезли Тессе, которая успела проголодаться и встретила их с выражением лица спасённого утопленника.

Они сидели на диванчиках в фойе кинотеатра. Тесса жевала роллы с такой скоростью, что рисинки летели во все стороны, Хён брезгливо отодвигался, а Джудит макала токпокки в соус и думала о том, что жизнь, в общем-то, неплохая штука. Иногда.

– Я вот совсем не поддаюсь чарам этого Дарквуда, – сказала Тесса, закинув в рот очередной ролл. – Не понимаю, чего все девчонки по нему с ума сходят.

– Спроси об этом Джудит, – хмыкнул Хён. – Она всегда сама не своя, когда его видит.

– Эм-м, – Джудит заёрзала на диванчике. – Нет ничего такого, тебе показалось. Это Флетчер твоя с него глаз не сводит. Обидно, наверное?

– Неуместная шутка. Я только рад, что она от меня, в конце концов, отлипла. Доедайте быстрее, – Хён потянулся и посмотрел на часы. – Кино скоро начнётся.

– Точно, мне тоже пора, – Тесса вскочила, увидев подошедших к кассе посетителей. – Спасибо, с вами хорошо, но работа зовёт.

Вечерний воздух Блуминг-лейн пах мокрыми листьями и свежестью. Дождь начался, пока они были в кино, и теперь мелко постукивал по почтовому ящику и козырьку крыльца. Джудит шмыгнула в дом, скинула промокшие кроссовки и прошла на кухню.

– Я дома.

Миссис Бёрнс сидела за столом в своём любимом вязаном жилете. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем и лежала раскрытая тетрадь с рецептами, но бабушка не читала. Она смотрела в окно, где дождь превращал мир в размытую акварель. Пальцами она медленно и бездумно перебирала край скатерти.

– Хорошо провела время с друзьями, милая? – спросила она, будто очнувшись. Голос звучал как обычно, мягко и тепло, но в глазах стояло что-то, чего Джудит не могла опознать. Не грусть, а тень грусти. Как будто предчувствие чего-то нехорошего.

– Нормально, – Джудит села напротив и обхватила ладонями бабушкину кружку, забирая у неё последнее тепло. – Перекусили, посмотрели кино, поспорили о школьных делах.

Бабушка улыбнулась уголком губ.

– Тебе всё идёт. Даже спорить.

Лампочка под плафоном на долю секунды, едва заметно, мигнула и снова загорелась ровным жёлтым светом. Из бабушкиной комнаты, расположенной через коридор напротив кухни, тянуло прохладой, как будто окно было приоткрыто. Кружевная салфетка, наброшенная на овальное зеркало в коридоре, чуть шевельнулась, то ли от воздуха, то ли от чего-то другого.

– Закрыть? – спросила Джудит, кивнув в сторону двери.

– Нет, нет. Я сама... потом, – сказала миссис Бёрнс слишком быстро. Она на секунду перевела взгляд на зеркало, быстро и остро, как будто проверяла, на месте ли что-то, и снова посмотрела на внучку. Руки её аккуратно легли на стол, пальцы переплелись.

– Послушай, Джудит. Я тут долго думала. И вот что. Я хочу кое-что тебе дать.

– Что? – Джудит даже не сразу поняла, к чему это. Обычно «дать» в бабушкином лексиконе означало тёплые носки, банку джема или карманные деньги.

Миссис Бёрнс поднялась и ушла в свою комнату. Джудит слышала, как скрипнул старый комод, тот, дубовый, с резными ручками, который стоял у стены столько, сколько Джудит себя помнила. Тихо чиркнул ключ. Бабушкина тень мелькнула мимо зеркала и задержалась у него на секунду дольше, чем нужно, как будто она посмотрела в него и увидела там что-то, чего в зеркале быть не должно. Салфетка на зеркале колыхнулась снова.

Когда бабушка вернулась, в руках у неё была узкая деревянная шкатулка. Старая, с давно выцветшей росписью в виде пионов. Дерево потемнело от времени, а один угол был сколот и заклеен чем-то похожим на смолу.

– Здесь хранится одна семейная вещица, – сказала миссис Бёрнс, сев и поставив шкатулку между ними. Она закусила губу и коротко усмехнулась, как будто посмеялась над собственной серьёзностью. – Ничего мистического, не волнуйся. Хотя... кто знает.

– Бабуль, ты меня пугаешь.

– Я и сама немного волнуюсь, – честно призналась она и откинула крышку.

Внутри, на выцветшей тканевой подкладке, лежала подвеска на чёрном кожаном шнурке. Она была сделана из какого-то тёмного металла, не серебра, не железа, чего-то более тяжёлого и более древнего, и по форме напоминала звериный клык. По его краям шли тонкие, едва различимые насечки.

– Интересная безделушка, – Джудит осторожно взяла клык в руки. Он был тяжелее, чем казался, и от него исходило слабое, едва ощутимое тепло, как будто он хранил остатки чьего-то прикосновения. – Откуда она?

– Она принадлежала твоему деду. Он говорил, что нашёл её в кукурузном поле, когда был мальчишкой. И он верил, что эта вещица защищает от злых сил. – Бабушка помолчала. – Перед смертью он отдал её мне.

– Это талисман?

– Можешь считать так. Талисман. Амулет. – Миссис Бёрнс посмотрела на внучку, и глаза её, обычно тёплые и мягкие, с морщинками-лучиками, стали серьёзными. Старыми. Такими, какими Джудит их никогда не видела. – Если чего-то испугаешься, прижми его к груди. Или если... – она сглотнула, – если вдруг рядом станет очень холодно. Носи его под одеждой. Он не для чужих глаз. И не снимай без необходимости.

– Почему ты решила отдать его мне именно сейчас?

Бабушка молчала несколько секунд. За окном дождь усилился, капли застучали по карнизу, как мелкие барабаны.

– Сама не знаю. Мне весь день неспокойно. Возможно, из-за погоды. В старости можно позволить себе волноваться из-за мелочей. – Она встала, взяла амулет у Джудит и аккуратно завязала кожаный шнурок на её шее. Пальцы бабушки были тёплыми и чуть дрожали. – Вот. Сидит как надо. Носи на удачу. Перед спектаклем.

Клык лёг на грудь Джудит. Он был немного тяжёлый, тёплый и странно уместный, как будто всегда был здесь.

– Бабуль, – Джудит легонько толкнула её плечом. – Ты мне его даришь «на удачу» или потому что в нашем доме происходит что-то странное? Я видела, как у тебя салфетка шевельнулась на зеркале. Сквозняк?

– Сквозняк, – ответила миссис Бёрнс. Она посмотрела в сторону своей комнаты, и на секунду взгляд её стал глубже и тяжелее обычного. Как будто она видела что-то, о чём не хотела говорить. Потом крепко, до побелевших костяшек, сжала ладонь внучки. – Ты у меня смелая. Просто иногда забываешь об этом. Так пусть амулет напоминает.

– Только не говори, что собираешься плакать, – Джудит обеспокоенно вгляделась в лицо пожилой женщины. Подобного разговора у них не было никогда.

– Нет, – тихо ответила бабушка. – Я просто думала о том, как быстро ты выросла. И что я не всегда смогу быть рядом, как хотелось бы.

Они сидели молча. Часы на стене тикали. В духовке что-то потрескивало. За окном дождь бил по стеклу, и в одной из капель, крупной и округлой, на мгновение отразился тонкий лунный серп. Хотя луны сегодня не было видно из-за туч.

Джудит моргнула. Отражение исчезло.

– А давай-ка выпьем ещё чаю, – сказала миссис Бёрнс, отгоняя тревогу хлопком ладони по столу. – Я испекла печенье. С корицей.

– Хорошо, – улыбнулась Джудит.

Они пили чай, и бабуля, снова став прежней, рассказывала про миссис Кромсби, которая в очередной раз перепутала дни недели и пришла к парикмахеру в воскресенье.