4

Еще не узнав, откуда она взялась, я при виде этой розы изрядно насторожился. Красная роза в бокале, на самой кромке окна над кроватью. Она наполняла альков сладким, чуть гнилостным запахом. Мне захотелось сразу же вышвырнуть ее, но это рассердило бы Пенелопу. Не знаю почему, но у меня вдруг возникло ощущение, что Сомервиль опять что-то затевает. Пенелопа уверяла меня, что он и не подозревает о наших встречах, но сильно при этом переигрывала. Все он знает, старый мошенник, следит за каждым моим шагом ее глазами.

На подушке лежала записка, в которой говорилось, что он попросил ее сегодня задержаться попозже и что она появится, как только освободится.

У нас было заведено, что если кто-то из нас не сможет прийти или сильно задержится, то известие об этом надо оставить у миссис Ломбарди, позвонив ей по телефону. Какой смысл вместо этого тащиться через весь город? Миссис Ломбарди никогда не выходит из дома.

Поджидая Пенелопу, я устроил досмотр во всей комнате. Не то чтобы я держал здесь что-нибудь очень важное, но пару недель назад я заметил, что кто-то рылся в ящиках письменного стола. Тогда я решил, что охотничий нюх проснулся у миссис Ломбарди, но сейчас я не исключал и кое-что другое.

Пенелопа появилась в семь, на полтора часа позже условленного. Ожидая ее, я уснул, и она разбудила меня поцелуем.

Переспав с ней, я спросил о записке. Она сказала, что обедала с приятелем совсем неподалеку, у «Анджело», и ей показалось проще заскочить. И кроме того, она не любит прибегать к услугам домовладелицы. И не кажется ли мне, что роза необычайно красива? Она сама срезала ее сегодня утром в саду у Сомервиля. Странно, я не припоминаю в этом саду никаких цветов, однако я ей не возразил.

Интересно, что я ей чуть было не поверил.

Мы переспали еще раз, с куда большей страстью, чем в первый, и все утонуло в поднятом нами шуме. Я понял, что решение, к которому я пришел, не так просто выполнить. Эту интрижку прервать было жаль.

Как правило, мы, предавшись любви, были после этого неразговорчивы. Мы просто лежали у телевизора, пока мне не приходила пора отправляться на Центральный вокзал, причем я оттягивал это до последней минуты. Но сегодня все вышло по-другому. Пенелопа была в своеобразном настроении - она говорила о Кентукки, о том, как чудесно я спасся, о том, что, если бы она не позвонила в мотель и не сказала, что я, должно быть, по-прежнему в пещере, я бы не вышел оттуда живым. Выглядело это так, будто она хотела напомнить, что спасла мне жизнь.

Я слушал ее вполуха. Моя голова лежала у нее между ног, и ее открытая плоть, как компресс, прижималась мне к затылку. Я пытался найти нужные слова для того, чтобы объяснить ей, что мы расстаемся навеки.

- А что случилось после того, как ты нашел скелет Принта Бегли? Ты никогда, знаешь ли, не рассказывал мне об этом, - она плотнее обхватила ногами мою голову, чтобы расшевелить меня. - Мартин? - Я почувствовал теплую лужицу у себя на шее.

- Я не помню, что там произошло. Почему ты об этом все время спрашиваешь? Если бы я помнил, я бы тебе рассказал.

Более чем когда-нибудь я был сейчас уверен в том, что каждое сказанное мною слово передается в порядке боевого донесения Сомервилю.

- Ну, что-то ты же должен помнить.

- Я уже рассказал тебе все, что помню.

- Расскажи еще раз.

Я глубоко вздохнул и усталым голосом начал:

- Я оттолкнул камень. Я взобрался в сводчатую пещеру, по которой текла река, и пошел по тропе. Я шел вниз по течению реки. Мне показалось, будто я вижу свет в конце туннеля - там, где река вытекала из пещеры. Я пошел туда, и тут у меня погасла лампа. И сразу же я осознал, что она мне не нужна, потому что я вижу... Все, как я тебе и рассказывал. А больше я ничего не помню. Правда, теперь я уже не уверен, не был ли свет, который я увидел в конце туннеля, фонарем спасателей. Я очнулся уже на носилках, когда меня поднимали на поверхность.

- Но нашли тебя не у реки.

- Какая разница, где меня нашли?

Пенелопа перегнулась ко мне и обхватила руками мою голову.

- Ты сможешь вспомнить, если захочешь. Он поможет тебе вспомнить.

- Нет!

- Он беспокоится за тебя, Мартин.

- Ради всего святого! Я же сказал: нет!

- Он действительно хочет повидаться с тобой. Просто чтобы побеседовать. Никакого гипноза, если ты сам не захочешь, больше не будет.

- Почему это он сейчас внезапно из-за меня разволновался? Прошло больше месяца, и я не слышал от него ни единого слова. Не считая, конечно, неуклюжей попытки Хейворта убедить меня сдаться, хотя понятно, что Сомервиль приложил к этому руку.

- Мне кажется, он надеялся на то, что ты сам постараешься с ним связаться...

- Я прервал лечение. Запомни хорошенько! Разве он не показывал тебе мое письмо? Я прервал лечение в тот же день, как ушел с работы. Все думают, что я в отпуске, а на самом деле я ушел. Даже если бы мне захотелось обратиться к нему, я сейчас не в состоянии себе это позволить. Мне такое не по карману.

- Тебе не пришлось бы платить ему ни цента. Он очень хочет помочь тебе.

- Чушь!

- Но почему бы тебе просто не поговорить с ним?

- Бессмысленно, он все равно пропустит все, что я скажу, мимо ушей.

Она опять прижала к себе мою голову.

- Но я не пропущу.

- Послушай, со мной все в порядке. Я не нуждаюсь ни в чьей помощи. Ну не могу вспомнить - и не могу. Может, так и нужно, чтобы я ничего не помнил.

- Что ты имеешь в виду?

- Я нашел, что искал. И мне нужно было спрятать мою находку от них - от спелеологов, от спасателей, от всех этих экскурсантов. Мне надо было спрятать, причем абсолютно надежно.

- Спрятать что?

- Думаю, нет никакого смысла скрывать это от тебя. Ты единственный человек, которому я могу довериться. Я сумел вернуть его, Пенелопа, - я завладел кристаллом и... можешь доложить об этом доктору Сомервилю.

Она промолчала.

- Ты хоть понимаешь, что это означает?

Она по-прежнему ничего не ответила. Внезапно я почувствовал, что моя голова находится в пустоте. Я поднял глаза на Пенелопу. Она сидела тихо, подчеркнуто тихо, вскинув голову, как потревоженная птица, но глядя на меня сверху вниз.

- Рассказывай, - произнесла она наконец.

- Все, что я помню, - это мгновение, когда я там, в пещере, осознал, что мое предприятие оказалось успешным. Это когда они несли меня наверх на носилках. Я, должно быть, потерял сознание, потом очнулся где-то на полдороге, носилки были под чудовищным углом, я лежал вниз головой, и тогда, помню, подумал: «А он в безопасности?» Я тогда даже не знал, увидел я его или нет. И я был перебинтован и даже не мог протянуть руку проверить, тут он или нет. Но я что-то чувствовал, у меня на груди лежала какая-то тяжесть - в одном из больших нагрудных карманов комбинезона. Даже не можешь себе представить, что я тогда ощутил, какой восторг, какое торжество: я понял, что нашел его, что возвратил его.

Пенелопа тихо вздохнула и откинулась на подушки.

- А как он выглядит?

- В точности так, как я его описал на кассете. На свете нет ничего более прекрасного.

- А какой он формы?

- Шестигранный обелиск, все его узоры регулярно повторяются в трех измерениях. Он похож на безупречно обработанный алмаз, совершенно безукоризненный, он полон огня и...

- А он у тебя дома?

- Ты с ума сошла?

На мгновение мы оба умолкли. Затем Пенелопа сказала:

- Мартин, мне нужно тебе кое-что сообщить. Даже не знаю, как это получше сформулировать, - она потупилась, обняв обеими руками свои маленькие, с тугими сосками, груди. - Я верю тебе, я верю, что ты принес его из пещеры. Я всегда тебе верила - ты же знаешь. Но, к сожалению, в данном вопросе имеется и другое объяснение.

- О чем ты говоришь?

- Ты ведь помнишь люстру, висящую над лестницей в доме на Девяносто третьей улице? Только, пожалуйста, не сердись. Центральная подвеска исчезла. Доктор Сомервиль думает, что ее взял ты.

- Что? - Я расхохотался. - Ты, конечно, шутишь.

- Он не шутит. И он тебя не винит. Он говорит, что ты, должно быть, не осознавал, что делаешь.

- Он и впрямь считает меня сумасшедшим.

- Он просто хочет помочь тебе.

- Но подвеска даже не той формы... и потом я говорил тебе, что кристалл безупречен. Понимаешь? Подвески ведь всегда просверлены. В них такие маленькие отверстия, сквозь которые пропускают проволоку. Так их и скрепляют. А кристалл безупречен.

- Понимаю, - она взяла меня за руку. - Может быть, если ты покажешь ему кристалл, он тебе поверит. Если ты расскажешь ему, как все это произошло.

- Забудь об этом! - рявкнул я.

- Прошу тебя, Мартин.

- А почему тебе самой не рассказать ему обо всем? Тебе он поверит.

- Я убеждена, что тебе необходимо поговорить с ним.

- Я сказал: нет!

- Видишь ли, это не просто люстра. Она старинная, очень дорогая, это фамильная вещь. Она изготовлена из прекрасного старого уотерфордского хрусталя.

- Вот как? А мне показалось, что это самое настоящее дерьмо.

- Он требует вернуть это, Мартин.

- Требует вернуть - что? Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я вырвал руку из ее пожатия. Пенелопа совсем поникла.

- Он, знаешь ли... Я просто боюсь того, что может произойти.

- Почему? Что он собирается предпринять? Напустить на меня полицию? Скажет, что один из его пациентов украл подвеску из какой-то вшивой люстры? Хватит об этом!

- Ты не понимаешь. Он чрезвычайно могущественный человек...

- Ну и что? Ты думаешь, ему нужна такого рода реклама? Кем бы он ни был, но дураком его не назовешь.

- Мартин, давай уедем. Вдвоем. И нынче же ночью. У меня есть деньги. Мы можем отправиться в Калифорнию, можем - в Мексику...

Я рассмеялся.

Она склонилась ко мне и страстно шепнула на ухо:

- Тогда уезжай один. Тебе опасно тут оставаться.

- Не говори глупостей! Как я могу уехать? У меня жена дома.

- Анна едва ли будет чересчур опечалена.

- Это не имеет никакого отношения... Ты прекрасно понимаешь, почему я не могу уехать, - меж тем у меня снова началась неконтролируемая эрекция. Я набросил на ноги одеяло, чтобы Пенелопа ничего не заметила.

- Я не понимаю. - Она покачала головой. - Давай-ка лучше оденемся, - сказал я. - Анна ждет меня к ужину.

Но я так и не смог сказать Пенелопе, что расстаюсь с ней: у меня не хватило духу.