Ад и потоп

Вечер. Поздний час. В школе, где училась Анастасия, уже закончились все уроки. Даже старшеклассники, которые часто задерживались на послеурочных занятиях, давно покинули это место образования и просвещения. Здание состояло из четырёх этажей, хотя третий этаж не имел четвёртого. Оно имело круглую форму, наподобие тарелки, хотя сама территория была квадратной. На ней располагались небольшие скверы, небольшой фонтанчик с бурлящей водой и квакающей жабой, сидящей под листьями кувшинки, которая росла в местном пруду. Вода в пруду была зелёная, на его дне что-то отблескивало. Дети любили бросать монетки «на счастье» или «удачу» перед сдачей контрольных работ и других важных событий в своей жизни. Пруд находился в центре двора, словно плетясь почти по всей территории. Ландшафт был неровным, и школа, похожая на старую крепость на возвышении, часто шутливо называлась учениками «фортом». Деревьев было много, а свежая трава на газонах была сочной и зелёной, как будто её красили специальной краской. Фонари освещали синие кирпичные тропинки и железный забор с кирпичной основой. Высокие двухметровые столбы из известняка держали на своих вершинах большие стеклянные шары, которые освещали окрестности. В мокрых и изношенных жёлтых дождевиках пара охранников обходила территорию перед закрытием главного входа, так как уже подходило время, указанное в расписании.

В приёмной у входа стояла красивая вахта, полы и стены которой были стильно украшены разными панорамами, относящимися к различным наукам и учебным предметам. Изношенные синие ковры с белым обрамлением вели по извилистым коридорам, завершающимся петлёй. С потолка свисали светильники, а на стенах были размещены горшки с розами, уже закрывшие свои нежные бутоны в ожидании сна. Все кабинеты давно были пусты, и в школе почти никого не осталось, кроме ночной смены сотрудников. Все учителя и преподаватели уже давно ушли, кроме одного.

На самом верхнем этаже, в кабинете возле лестничного проёма, ещё горел свет. Комната была просторной и украшена картами с различной информацией. Некоторые из них показывали рельеф местности, высоты гор и глубины морей, а другие — политическую карту мира с границами государств и названиями крупных городов и столиц. По центру кабинета гордо стоял большой глобус. Он был сделан из металлического каркаса и обтянут полотном, которое было прикреплено заклёпками. Полотно можно было легко заменить, меняя внешний вид этой огромной сферы. Вокруг широкого стола для преподавателя стояли ряды парт с тремя сиденьями на каждой. У стены находился кулер с чистой водой и стаканчики, расположенные на тумбочке рядом с ним.

Стены были невидимы, словно замаскированы массивными шкафами, достигающими потолка. Шкафы, наполненные книгами и брошюрами, создавали впечатление устрашающей массивности. В самом конце комнаты находился проектор, способный воспроизводить различные изображения, видео и фильмы. Чёрная доска напротив проектора казалась сделанной из гранита, смешанного с углём. На ней были набросаны мелом несколько изображений и примеров решения задач. Это был кабинет, где изучали географию и окружающий мир.

В этом кабинете сидел Джей Грей, самый нелюбимый учитель учениками. Он уже много лет работал в этом учебном заведении, видел, как оно расширялось, добавляя новые этажи, на которых кипела жизнь и шум учащихся. Он был пожилого возраста и обладал глубокими знаниями в своей области. Однако у него была одна проблема — он подавлял вокруг себя все попытки роста и развития молодых деревьев, которые пытались взойти в его мощной тени. Ученики, сидящие за партами, практически ничего не знали в своей предметной области и получали плохие оценки. Перед его глазами сменялись поколения учеников, как сменяются времена года, и он чувствовал усталость. Он не мог больше уделять внимание кому-то, не мог серьёзно и с уважением относиться к окружающим его людям. На занятиях он почти не рассказывал материал, поскольку никто всё равно не слушал и не хотел слышать. Он презирал своих учеников за их незнание, и ему было противно осознавать, что он дышит тем же воздухом, ест ту же пищу в столовой, что и они. Всё это вызывало у него негативные эмоции.

Ученики, в свою очередь, считали его старым занудой и не проявляли к нему ни капли уважения — ни к его статусу, ни к знаниям, ни к жизненному опыту. Видя, что он смотрит на них свысока, как ворон на гусеницу, они отвечали ему тем же — насмешками и вызывали у него ещё большее негодование, осознавая своё превосходство. Так закольцовывался этот порочный круг, и задаваться вопросом, стоит ли его разрушать, было бесполезно. Обе стороны, казалось, заслуживали только то, что получали...

Напротив всех не любимцев сидела девочка Анастейша. Она держала в руке шариковую ручку и, склонившись над тетрадью, усердно что-то писала. Она изредка поднимала свой взгляд на доску перед собой, параллельно окидывая взглядом сидящего перед ней учителя. Грей сидел с прямой спиной, наблюдая за её письмом — каждое слово и символ оттенял его недовольное выражение лица. Он был как надзиратель, не терпевший невыполнения своих указаний, и сразу же язвительным тоном указывал на ошибки. Наконец, спустя несколько минут, Анастейша закончила писать и положила ручку на край тетради. Она развернула свою работу перед учителем, ожидая его комментариев. Грей сердито нахмурил свои чёрные брови и взглянул на заполненные листы. Потирая ладони о недлинную бороду, он продолжал пристально изучать её рукопись, перелистывая странички, издавая звук хрустящей бумаги. В комнате царила тишина, слышался лишь монотонный гул, исходящий от лампочек на потолке. Анастейшу ещё больше беспокоили его продуманные и молчаливые раздумья, ожидание его одобрения или критики. Её страх перед наступающей темнотой, пытающейся заполонить комнату через дверной проём, казался меньшим, чем страх перед его реакцией. Девочка крутила карандаш в своих пальцах, напряжённо глядя в сторону выхода, испуганный взгляд встречался с его глазами.

— Да, всё верно, верно... Я бы так сказал, если бы не одно "но". Ты неправильно указала тут один градус. Точное время тоже изменилось, как ты видишь, и ответ, хоть и немного отличается, но критично, — отвязно вымолвил он, отведя свой взгляд от тетради и начиная протирать свои очки от пыли, опавшей поверх линз.

— Неужели... А я ведь так старалась. Какая разница между одним градусом больше или меньше? Неужели это так критично?

— Хорошо. Давай будем судить по твоей логике. Проходной балл на следующий семестр в нашей школе — это три балла, а я поставлю тебе два балла. Ничего же такого тут нет... — изобразив своими костлявыми пальцами скобки, сказал он Анастейше.

— Я сижу тут уже пятый час, как кончились уроки. Уже давно хочу домой, вы же сами понимаете. И вы за мои старания хотите поставить мне балл, который даже не позволит мне пройти на следующий семестр? Вы серьёзно? — с жалостью начала отвечать ему она.

— Да, я полностью серьёзен, как и всегда. Ты же знаешь, что я — всегда то, что говорю, то и делаю. Зачем мне тебя пугать?

— То есть я получу два балла за такие-то старания? Зачем было вообще оставаться после уроков?! Чтобы иметь не один балл, а два? Вот это чудесно!

— На сколько знаешь, на столько и получаешь... Всё честно. Если не нравится балл — переделывай на балл лучше. Всё просто. Я же прошу чего-то сложного? И не нужно дерзить со мной, — пригрозив пальцем, сказал он.

— Знаете, мне всё равно на всё это! Я пыталась! Вот! Пыталась! И, как видите, ничего не получилось! А если вам нравится тратить своё время вот так, мучая меня, то мне вас жалко. Ведь теперь я не буду оставаться на ваши дополнительные занятия! — встав из-за парты и начиная собирать свои вещи в свой маленький кожаный портфель розового цвета.

— Удачи. Ты же сама знаешь, какие последствия это понесёт за собой... — спокойно добавил он.

— Да, знаю! Уважаемый Джей Грей! До свидания!

Анастейша отправилась к выходу. Подойдя к двери и став прямо на пороге, она начала выглядывать своими вдумчивыми глазами сначала влево, а потом вправо, как будто переходя дорогу и смотря, едут ли машины. Так она высматривала что-то, что пугало её в надвигающейся темноте. Тёмное и неведомое изображение пугало её. В пустоте она рисовала страшные образы, свои страхи — то, чего боялась. Как вдруг её затверделую стойку сзади подтолкнула холодная и твёрдая рука.

— Давай, нужно быстрее покинуть кабинет. Скоро охранник будет делать обход и закроет всё. А ты стоишь и тормозишь этот процесс. Я хочу быстрее попасть домой, я очень устал от твоей прыти. Ты меня бесишь, — сердито сказал сзади стоящий учитель.

— Ох! Да вы так не пугайте меня! Хорошо. Я пойду поскорее тогда... — испуганно ответила Анастейша, ступив в тёмный коридор.

Идя по мрачному коридору в обратную сторону от своего причудливого преподавателя, она всё больше сжимала свои кулачки, готовясь к чему-то страшному. Лампы горели в редких местах — для экономии электричества ночью, из-за чего было темно довольно продолжительный кусок пути. Спустившись по извилистым лестницам, устланным синими коврами, протоптанными и истёртыми, она добралась до вахты на первом этаже. Попрощавшись с охранником, закрывающим заведение перед ночной сменой, она вышла на улицу. Лёгким движением руки она стянула свой портфель со спины, расстегнула, потянув за лямку одного из отделов, и достала оттуда свой зонтик — яркий и пёстрый. Раскрыв его, растянув ножку, она пошла по тропинке, выложенной синим кирпичом, подобной коврам, что устилали залы школы, из которой она только что вышла. Идя под градом и изливанием воды с неба, нависающими над ней, скрывающимися под гладью ночной темени, она думала о своих обыденных проблемах, их решении, своих ошибках в решении примеров. Ею овладевала злость, искренняя в том, что она что-то не знает, она хуже, чем кажется самой себе в своих глазах. Элементарная человеческая гордыня брала верх над разумом маленькой девочки. Дойдя до калитки и закрыв её, она вышла на ровную и длинную улицу с проезжей частью, простирающейся вдоль неё. Редко проезжающие машины настораживали её, заставляли остановиться и оглянуться по сторонам. Долгая, дотошная и изливаемая мокрой жёлчью дорога тянулась очень долго, заставляя устать и заскучать, утонуть в надвигающейся депрессии на фоне череды маленьких неудач. Для взрослого человека всё это, казалось бы, нелепая мелочь — но не для неё. Она же, в меру своей неопознанности, не могла воспринять это нормально. Низкая оценка в её возрасте была крайностью. Её одноклассники не обращали внимания на такие вещи, они были заняты другим — играми, разгульным образом жизни, не имеющим никакого смысла, и бездельем, обычным и детским, столь невинным и отважным в своих действиях и намерениях. Но Анастейша не была глупой девочкой, напротив. Она была очень сознательной, глубоко думающей личностью. Как будто впитала с материнским молоком отцовскую расчётливость и мамину хитрость в суждении. Копая глубже, чем нужно, осуждая саму себя за свои ошибки, погружаясь в отчаяние от того, что она не стоит того, кем себя представляет. В мыслях она представляла, что скажет маме, которая столько раз звонила ей на мобильный и спрашивала, где она находится, чем занимается... Что же она скажет? Что просто потратила своё время на решение задач с каким-то старым упырём... Мать и отец, которые практически не принимали никогда участия в её обучении, никогда не ругали её в учёбе — точно так же. Единственное, в чём она имела провинность — это в очень большой дерзости по отношению к общению со взрослыми людьми. Она была довольно высокомерна с родителями, своей почившей сестрой, подругами, которые бросили её из-за её заумного характера, да и со всеми, кто её окружал — все были подвержены её резким и критичным комментариям и насмешкам в свою сторону. Хотя в большинстве случаев они были весьма правдивы!

Имела свой смысл... Она была умна не по своим годам, за что и платила тем, что была изгоем среди своих сверстников, отчуждением с их стороны — как здравая реакция.

Вокруг доносились лишь громкие звуки моторов и изредка проблески грома, который своей яростью, доносящейся из небес, освещал образы тёмных уголков улицы, окружающих её. Льющиеся ручьи мутной воды несли за собой всё больше грязи и мути. Анастасия шла, ступая нежно и в то же время крепко, уверенно шагая вдоль тротуара, сжимая в своих маленьких руках большой зонт, который защищал её от непогоды местной погоды. Хотя некоторые проблески всё-таки проникали и досаждали ей своими холодными струями. Ветер был таким холодным, пронизывающим, а луна, взошедшая над этим всем ночным дивом, всё сильнее отражалась в лужах, делая обстановку просто незачем романтичной и несколько прекрасной. Магазины закрывались. Вокруг было мало народу, были только те, кто не успел на проходящий мимо транспорт или возвращался домой поздно. Анастасия чувствовала себя одиноко, ей было страшно. Она хотела позвонить своей маме, чтобы та встретила её у ближайшего поворота, но вспомнила, что её мама и так болеет простудой, и выходить на улицу ей было противопоказано в такую погоду. Потом она подумала о том, чтобы позвонить папе, но понимала, что он, скорее всего, снова поддался алкогольным слабостям и погрузился в тернии задымления разума, не имея возможности даже если бы желал встретить её... Впереди, по дороге домой, её ждали всего пара километров. Всего несколько тёмных поворотов, проходя которые она боялась смотреть в их сторону — посмотреть в глаза своим тайным страхам. В своём сознании она не признавала того, что ей не хватало отца, а также его внимания, любви... Не хватало матери, которая была в своём здравии и уделяла внимание ей, а не только своей несостоявшейся личной жизни. Это причиняло ей душевную боль, которую она ещё не понимала в своём маленьком возрасте. С большим желанием попасть домой, с боязнью, нагнетающей окружающую её среду, она сожалела о том, что осталась после уроков у этого вредного человека. В попытках доказать свои знания, в попытке показать, что она не такая, как все окружающие её, она сидела там, ожидая, что он увидит это, примет и будет учитывать её мнение, её усилия, её характер. Но реальность оказалась жестокой — ему было всё равно, он не ставил её талант и интеллект на одну ступень со своим высокомерием. Соприкосновение двух личностей, двух характеров, закончилось поражением того, кто был ниже по лестнице общества. Эх, если бы она раньше предвидела свой крах и не тратила зря своё время и свежие, детские амбиции. Хотя все эти высказывания были несколько излишними — она просто была маленькой девочкой, которая была лишена внимания, а может, даже любви родителей, которые, хоть и старались, но не могли дать ей должного внимания.

Впереди её пути дорога светлых фонарей кончилась, дальше было темно. Лампочки или перегорели, или были разбиты хулиганами — неважно. Впереди было темно. Темноту хоть ножом режь, насколько она была цельна и непроглядна... Шаг за шагом, в сковывании страха, отчуждения. Вокруг ни души, только одна, идущая на ощупь, боясь вступить в глубокую яму, наполненную мутной водой, Анастейша...

Видя вдали родной перекрёсток, находящийся в пару сотен метров от её дома, она видела, что ей пришлось бы пройти лишь пару перекрёстков с тёмным и мрачным видом, затягивающим внутрь к себе всякую надежду на святость и радость помыслов. Холод, окружающий её со всех сторон, сковывал её движения. Всё тяжелее было ступать дальше. Всё сложнее было преодолевать грядущие препятствия на пути к заветной точке назначения. Гул ночных шумов, тишины, спускающейся с высоких направлений на низины улиц, ломали разум, крепили дух, заставляли испытать весь спектр ужаса.

Вдали, казалось бы, стояла, выглядывающая, взволнованная матерь, ожидая своё дитя с дальнего пути. Хотя, это она и была! Мать! Родная мама стояла и ждала свою дочь Анастейшу со школы! Она была весьма зла на неё, что она так задержалась, но как всегда готова простить ей любые погрешности — ведь она её родная кровушка, которая любит её всем сердцем от её рождения, единственное наследие.

Анастейша шла, ступая всё дальше, всё ближе к заветному назначению. От цели её отрезало лишь пару десятков шагов. Мама уже улыбалась и махала ей, ожидая её тёплых объятий. Слева от неё, перед её глазами, стоял человек — высокий, крепко сложенный образ. Плащ, кожаные перчатки, которые от сжимания кулаков излучали треск натягивающейся кожи. Вокруг никого, кроме них. Далеко впереди уже обеспокоилась мать. Её сердце замерло, как и у её дочери. Оно как будто остановилось. Резкое движение навстречу идущей девочке от высокого силуэта в плаще — соприкосновение, холодная хватка, крепко сжимающая петлёй вокруг горла. Душит и не отпускает, кровь в жилах леденеет. Движения невозможны. Они скреплены ужасом и страхом. Человек, держащий девочку, держа её за шею, утянул в переулок, с которого появился. Наступив на пару консервных банок, споткнувшись через небольшую кучу мусора, которую забыли забрать дворники этого района, он удалялся всё дальше, всё глубже в тёмную глубину. Грубый кожаный плащ чёрного цвета, сильная хватка, мрачный и молчаливый — он исчез вовсе из виду бегущей вслед матери.

Детский крик. Раздающийся гром. Грязь и смрад, прячущийся в достатке на улице в это время. Розовый портфель, промокший до нитки, и детские слёзы, смешанные с этим всем — это всё, что осталось от девочки, которая была тут лишь всего пару секунд назад. Как будто мгновение, которое разрушило спокойствие и посеяло ужас, прокатившийся по здешним улицам криком и визгом, отбивающимся от голых кирпичных стен.

Алиса, потеряв даже все излишки сил, добежала до заветного поворота, выдохнула. У неё больше не было энергии бежать дальше. Под шум мотора и выхлопа газов из поворота выехала машина, исчезнув на большой скорости вдали по улице. Номеров у транспортного средства не было — они были сняты. Она упала на колени, вдыхая вредный выхлоп, втягивая смесь слёз и горечи в душу, смотря на силуэт, след которого уже простыл своим мыльным и слёзным взглядом. Она рыдала...

До сих пор в её голове раздавался шум грозы, мотора и крика её любимой, единственной дочери, которая так поздно возвращалась из школы. Из кармана начал доноситься навязчивый, надоедливый звук вызова телефона. Нехотя достав из кармана мобильный, Алиса увидела на экране: «вызывает Майкл». Нажав с трудом на кнопку ответа, она приставила телефон к уху. Шипение, и вдруг знакомый голос:

— Здравствуй, извини, вдруг я тревожу попусту, ты меня слышишь? — доносился хладный голос Майкла.

— Да, конечно... — тихо, еле слышно произнесла она в ответ.

— Слушай, как там наша дочь? Она завтра не против зайти ко мне на квартиру? Я бы хотел её видеть... — злостно добавил он.

— Ты даже не представляешь, что сейчас произошло...

— Ты опять не хочешь доверять мне мою же дочь? Она наш общий ребёнок, а не только твой! Ты не имеешь на это права! Не хочу дальше продолжать диалог!

В ответ последовал плач. Динамик телефона начал шипеть. Залитый слезами и водой, он больше не мог передавать звуки, не мог нормально работать.

Время шло к ночи. Ещё пару часов — и день, в котором произошёл такой ужас, будет окончен. Но стоит ли его кончать на такой ноте?.. Эх, если бы можно было спросить такой вопрос у судьбы, постигшей этих людей. Попросить шанс исправить это, возможно, успеть где-то раньше, поспешить. А дождь между тем продолжал барабанить по окнам.