Реакция на то, что Т/И серьёзно ранили

Пс. ПРИЕМ ИДЕЙ ЗАКРЫТ. КОГДА ЗАКОНЧУ СТОЛ ЗАКАЗОВ, Я СООБЩУ

Гокудера ХаятоОн стоял в полуразрушенном зале, сжимая в руке дымящуюся связку динамитных шашек, готовый швырнуть их в следующую волну врагов. Адреналин бурлил в крови, заглушая боль от десятка мелких порезов. В этот момент к нему, едва переводя дыхание, подбежал один из людей Дино.- Гокудера-сан! Беда... Госпожа Т/И на нее напали, она серьезно ранена! Мы не знаем, выживет ли она...Время остановилось. Запах серы и гари, крики бойцов, грохот обрушивающихся стен, всё исчезло, превратившись в глухой, ватный шум. Динамитные шашки выпали из ослабевших пальцев и с глухим стуком покатились по полу. Лицо Хаято, всегда искаженное гримасой раздражения и боевого задора, застыло, превратившись в бледную, безжизненную маску. Его правая рука дернулась к пачке сигарет в кармане инстинктивное, спасительное движение. Ему нужно было чем-то занять дрожащие руки, которые только что готовы были сеять хаос, а теперь беспомощно повисли вдоль тела. В горле мгновенно пересохло, а в груди, где раньше пылало пламя Урагана, разлился ледяной, липкий ужас.- ...Что ты сказал? - прошептал он, и от этого тихого, лишенного обычной агрессии голоса, подчиненный Дино отшатнулся.Сознание Гокудеры, привыкшее к анализу и стратегии, судорожно искало выход. Это не просто гнев. Гнев был привычен, он был его топливом. То, что он чувствовал сейчас, было чем-то совершенно иным мертвящим холодом, парализующим страхом, который он не имел права испытывать. Мысль, которую он всегда гнал от себя, теперь пульсировала в висках: она не просто друг Десятого, она часть их мира, часть его собственного, эгоистично оберегаемого сердца. Он подвел ее. Он, мечтающий стать правой рукой, не смог защитить того, кто был так же важен, как и сам босс. Вся его знаменитая вспыльчивость и агрессия исчезли, сменившись незнакомой, ледяной сосредоточенностью. Хаято резко выпрямился, и в его зеленых глазах, всегда смотревших на мир с вызовом, загорелся незнакомый, опасный огонь. Он не был сейчас похож на "крутого бунтаря".- Где? - коротко бросил он, не узнавая собственного голоса. - Где она? - повторил он, хотя подчиненный, заикаясь, уже называл адрес госпиталя. - Свяжись с Реборном-саном. И передай Десятому. Я скоро буду.Он уже не слушал ответа. Хаято, который обычно врывался в бой как ураган, теперь двигался с ледяной, смертоносной грацией. Он не бежал, он шел, и каждый его шаг эхом отдавался в наступившей вокруг него тишине. Сейчас он был страшнее, чем когда-либо в своей жизни. Потому что впервые он боялся за кого-то так же сильно, как за своего Десятого.

Хибари Кёя- Хибари-сан! Хибари-сан, беда!Кусакабе Тецуя, его заместитель и верный цербер, бежал к нему через школьный двор, ломая неписаный закон Намимори о тишине и порядке. Кёя медленно, с неохотой оторвал взгляд от стайки щебечущих младшиклассниц, которых только что отчитал за слишком шумное поведение. Он не любил, когда нарушали его покой, особенно таким вульгарным способом.- В чем дело, Кусакабе? - его голос был спокоен, но в нем звенел металл. - Ты сбиваешь мне дыхание своим шумом. Если это не стоит того, я закусаю тебя до смерти.- Дело в Т/И! - выпалил запыхавшийся Кусакабе, опуская глаза. - На нее напали. Серьезное ранение. Она в критическом состоянии в центральной больнице. Говорят, что...Договорить он не успел. Хибари замер. Птичий гомон во дворе стих, словно по команде, и в наступившей звенящей тишине стало слышно, как где-то вдалеке шумит проезжающий автомобиль. Его глаза, похожие на два острых серых осколка, медленно сузились. Он не закричал, не побледнел, не выказал ни одной из бурных эмоций, присущих "стадным животным", которых он так презирал. Его лицо осталось таким же безупречным, как всегда. Но вокруг него начал сгущаться воздух, становясь тяжелым, словно перед грозой. И те, кто знал его, могли бы поклясться, что увидели, как тень на его лице стала чуть глубже, а пальцы, сжимающие тонфа, слегка дрогнули.Она была единственной, кому он позволял спокойно гулять по его Намимори, кого он терпел в своем личном пространстве, не считая маленького животного Хибари. Это было негласное разрешение, знак особого расположения, которого он сам до конца не осознавал. Кто-то осмелился поднять руку на того, кого он, сам того не желая, причислил к части своего мира? В его городе?- В Намимори? - голос Хибари прозвучал глухо, до жути ровно.- Н-нет, за городом, во время миссии...Договорить Кусакабе не успел. Ему показалось, или воздух вокруг Хибари стал обжигающе холодным? Глава Дисциплинарного комитета не тратил слов на угрозы и приказы. Пространство перед ним словно бы исказилось, и в следующую секунду он исчез, растворившись в воздухе, оставив после себя лишь легкое колебание потревоженной листвы. Ради нее он, человек, ценящий покой превыше всего, был готов лично покинуть Намимори, чтобы найти и уничтожить источник этого непорядка.Кусакабе остался стоять во дворе, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Хибари-сан ничего не сказал, но его молчание было оглушительнее любого крика. И в этом молчании было обещание. Обещание, от которого даже у привыкшего ко всему Кусакабе, кровь застыла в жилах.

Рокудо Мукуро- Кому звонишь, Рокудо? - проскрипел старый тюремщик, заглядывая в глазок камеры из сверхпрочного стекла, где содержался особо опасный преступник.В ответ раздалась лишь звенящая тишина. Мукуро стоял у дальней стены, спиной к двери, и его поза выражала полное безразличие ко всему миру. В одной руке он держал допотопный тюремный телефон, трубка которого холодила ухо. Сейчас его дух, привязанный к этому миру лишь тонкой нитью сознания, вел совсем другой разговор, в совсем другом месте. Сведения, полученные от осведомителя, были подобны выверенному удару стилета.- Тяжелое ранение. Прогнозы неутешительные. Есть риск, что не выживет.В полумраке камеры, где единственным источником света была тусклая лампа под потолком, послышался короткий, сухой звук. Трубка в руке иллюзиониста треснула, рассеченная пополам, и ее осколки беззвучно, как осенние листья, упали на бетонный пол. Обычная, блуждающая улыбка, знакомая всем его врагам, исчезла с лица Мукуро. Глаза его, один цвета индиго, другой кроваво-красный, были открыты, и в них плескалась такая бездна, что случайно заглянувший в камеру надзиратель отшатнулся, подавившись собственным криком. Мир наполнился звоном в ушах. Мукуро медленно повернулся к двери, и его голос, прозвучавший в тишине, был лишен привычных саркастических ноток.- Ку-фу-фу, - этот смех был похож на скрежет битого стекла. - Какая ирония, не правда ли? Люди так хрупки. Я всегда считал их игрушками, марионетками, которые рано или поздно ломаются...Он замолчал, прикрывая глаза. Перед его внутренним взором пронеслись картины прошлого: лукавая улыбка Т/И, ее безрассудная храбрость, которая одновременно раздражала и восхищала его. Могла ли она стать полезной пешкой в его сложной игре? Безусловно. Но теперь, с этой вестью, что-то щелкнуло в его сознании. Пешка перестала быть пешкой. Ее потеря вдруг стала частью его собственного, давно и тщательно спрятанного, сердца.- Но ты, моя дорогая Т/И, - прошептал он, и в его голосе появилось что-то новое, пугающее. - Ты не игрушка. Ты всегда была особенной.Где-то далеко, в мире людей, с губ спящего или находящегося в трансе Мукуро сорвался тихий, полный той самой скрытой муки шепот, который не предназначался ни для чьих ушей. Впервые за долгое время он не смеялся. Впервые за долгое время он позволил себе почувствовать нечто, что уже и не надеялся испытать, боль утраты, смешанную с холодной, расчетливой яростью. И в глубине его сознания уже зарождался план. Тот, кто посмел поднять руку на его избранную игрушку, скоро узнает, что значит стать марионеткой в театре кошмаров Рокудо Мукуро.

Дино Каваллоне - Босс. Босс Дино! - Ромарио ворвался в кабинет, и его лицо, обычно невозмутимое, было белее мела.Дино оторвал взгляд от бумаг. Он как раз думал о том, как приятно будет после рутины позвонить своему младшему брату Тсуне и его друзьям, спросить, как у них дела. Улыбка тронула его губы при мысли о радушном приеме, который ему всегда оказывали.- Что случилось, Ромарио? На тебе лица нет.- Госпожа Т/И... во время миссии на юге... нападение. Она серьезно ранена. Данные противоречивые, но говорят, состояние критическое. Мы пытаемся связаться с ее командой, но пока безрезультатно.Улыбка сползла с лица Дино, как высохшая краска. На мгновение он словно разучился дышать. Его рука, державшая дорогую перьевую ручку, дрогнула и безвольно упала на стол. Он встал, и его стул с глухим стуком отъехал в сторону. Обычно добрый и немного забавный взгляд карих глаз, стал жестким и острым, как у ястреба, почуявшего добычу. Перед Ромарио стоял не просто заботливый босс, а Дон Каваллоне, в глазах которого застыла решимость и ярость. Для всех он был сильным и надежным лидером, для Тсуны, заботливым старшим братом. А для нее? Кем она была для него? Ответ пришел мгновенно и остро, она была тем, ради кого он был готов рискнуть всем, даже своей репутацией хладнокровного дона.- Ромарио, - его голос был спокоен, но в нем звенела сталь. - Немедленно свяжись с нашим информатором в больнице. Мне нужны полные данные. И подготовь вертолет. Мы вылетаем через пятнадцать минут.- Но, босс... у вас через час переговоры с...- Отмени их, - отрезал Дино, и в его голосе впервые не было и тени колебаний. - Сейчас нет ничего важнее. Второй пилот пусть свяжется с Вонголой. Передай, что Дино Каваллоне просит аудиенции у Десятого по срочному делу. Я хочу знать, кто это сделал. И я хочу знать это быстро. Очень быстро.Он направился к двери, но на мгновение остановился у порога. Его взгляд упал на фотографию, стоящую на ками‌нной полке старый снимок, сделанный в один из их редких спокойных дней. На нем было много народу, его семья, друзья и она. - Держись, Т/И, - прошептал он едва слышно. - Я уже еду.Через мгновение он исчез за дверью, оставив Ромарио в одиночестве. Старый советник знал, его босс, который обычно теряет всю свою силу без поддержки семьи, сейчас был готов свернуть горы в одиночку, потому что его вело нечто гораздо более мощное, чем просто долг.

Занзас СкайриниВ главном зале замка Вария царила гнетущая тишина. Занзас развалился в своем высоком кресле, похожем на трон, и лениво вращал в пальцах хрустальный стакан с виски. Его прищуренный взгляд скользил по карте мира на стене, но мыслями он был далеко. До сих пор в ушах звенел этот чертов Скуало, с его бесконечными. "ВРОЙ!", но сейчас даже этот шум стих. Все замерли.Дверь распахнулась, и в зал торопливо вошел Скуало, на ходу убирая свой меч. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.- Босс, - начал он, и эхо от его голоса разнеслось под сводами. - Донесение. Т/И, она серьезно ранена во время выполнения миссии. Находится без сознания, состояние крайне тяжелое.В зале повисла такая тишина, что можно было услышать, как пылинки садятся на бархат. Все взгляды обратились к боссу. Занзас не спешил. Сначала не произошло ровным счетом ничего. Он продолжал смотреть на карту, и только пальцы, сжимающие стакан, чуть сильнее прижались к стеклу. Затем на его лице, этом образце вечного недовольства и пресыщенности, медленно проступила гримаса, похожая на оскал.В следующий момент тишину разорвал звон бьющегося стекла. Стакан с виски вдребезги разлетелся о каменную стену в миллиметре от головы Скуало, окатив того градом осколков. Его непредсказуемый, жестокий нрав, обычно направленный на подчиненных, нашел новый вектор. Для него подчиненные были расходным материалом, мусором. Но она, была досадным, раздражающим исключением из этого правила.- Бесполезный мусор, - прорычал он, не сводя ледяного взгляда со своих офицеров. - Вы хоть на что-то годитесь? Пока вы тут прохлаждаетесь, какой-то ублюдок посмел тронуть то, что принадлежит Варии.В этом, то, что принадлежит Варии было всё. Никакой сентиментальности, никакого признания в слабости. Только гнев. Это была его форма беспокойства, его способ прятать нечто иное, более сложное чувство за пеленой чистой ярости. Он медленно поднялся с трона, и в воздухе словно запахло озоном.- Скуало, - его голос упал до шепота, но от этого стал еще страшнее. - Ты знаешь, что делать. Мармон, проверь все каналы информации. Леви, Бельфегор, вы тоже идете в дело. Найдите мне того, кто это сделал. Притащите его ко мне живым или мертвым, мне плевать. Но если она умрет... - он сделал паузу, и в его глазах промелькнула тень того самого темного наслаждения, которое вызывал у него вид чужой крови. - Я устрою вам всем такие похороны, что ваши предки в гробах перевернутся. Вон отсюда!Офицеров как ветром сдуло. Тяжелые шаги затихли. Он снова опустился в кресло и взял со стола карту. Но смотрел он не на нее. Он, идеальный убийца, презирающий любые привязанности, впервые за долгое время почувствовал, как внутри разгорается что-то, что он уже и не надеялся испытать, страх.

Скуало Супербиа- ВРООООООЙ! Занзас, черт тебя дери! Ты меня вообще слышишь?! - Скуало ворвался в зал, и его крик разорвал тишину, словно сирена воздушной тревоги. В руке он сжимал смятый листок с донесением. - Тут срочно! Это по поводу Т/И! Черт бы побрал этих бездарей из разведки!Он с размаху швырнул смятую бумагу на стол, и та, пролетев полкомнаты, ударилась о постамент рядом с троном. Вся его обычная, театральная ярость была где-то далеко. В его трясущихся руках, в расширенных зрачках, и в том, как он на секунду замер, переводя дыхание, сквозило что-то совсем другое, неподдельный ужас. Мечник, который никогда не показывал слабости, был на грани паники.- Ее серьезно ранили, босс! - продолжил он, не дождавшись реакции. - В госпитале говорят, что она в коме. В КОМЕ, ВРОЙ! Эти идиоты не могут сказать, выкарабкается ли она! Да я их всех сейчас лично порежу на ленты, если они не...Он осекся на полуслове, потому что ледяной взгляд Занзаса был направлен прямо на него. Капитан Варии на мгновение замолчал, тяжело дыша, и его взгляд, полный ярости и муки, был устремлен в одну точку. Для него, признававшего лишь силу меча, она была равным бойцом, тем, кто мог бросить вызов его гордости. Он готов был клинком проложить ей путь обратно к жизни. Он ни за что бы в этом не признался даже самому себе. Но кулак, лежащий на рукояти меча, сжался до белых костяшек.- Я клянусь своей честью..., - прошептал он сквозь зубы. Это было древнее обещание, единственное, что имело для него ценность. - Тот, кто это сделал, познает всю полноту моего мастерства. Я лично проверю, чтобы каждый удар моего меча был для него пыткой перед смертью. Занзас! Отдай приказ! Я готов выдвигаться немедленно!Теперь ему не нужны были карты и стратегии. Ему нужна была лишь цель и его верный клинок. Он был готов прорубить себе путь через целую армию, чтобы добраться до обидчика. И даже всесильный гнев его босса, сейчас отступил на второй план перед его собственной личной, кровожадной вендеттой. Скуало уже не кричал. Он ждал в этой сосредоточенной тишине.

Бельфегор Каваллини- Ши-ши-ши..., - мелодичный, леденящий душу смех наполнил пустой коридор замка Варии. Бельфегор, Принц Потрошитель, сидел на подоконнике, болтая ногами, и крутил в тонких пальцах один из своих стилетов. Новость ему доставил запыхавшийся подчиненный, который теперь в ужасе вжимался в стену. - Говоришь, моя любимая игрушка сломалась? - протянул Бельфегор, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только чистое, садистское любопытство. - И как же это произошло? Расскажи мне в деталях, слуга. Каждая деталь важна.Он спрыгнул с подоконника и начал медленно прохаживаться взад-вперед, поигрывая лезвием. Его улыбка стала шире, а голова слегка склонилась набок, словно у хищной птицы. И хотя его лица не было видно из-за длинной челки, можно было не сомневаться, его глаза, эти жуткие, никогда не показываемые глаза, горят адским пламенем. Мир был для него игровой площадкой, полной людей-игрушек. Ожидание, пока очередная жертва поймет всю глубину своего провала, было для него отдельным видом искусства. Он уже предвкушал, как будет изучать свой главный трофей, беспомощное тело того, кто всегда был так важен.- Умереть хочешь за такую новость? Ши-ши-ши, не бойся, маленький слуга. Ты мне еще пригодишься. В конце концов, мне понадобится зритель, - его голос сочился ядом. - Потому что шоу только начинается.Он поднес стилет к лицу и посмотрел на свое отражение в блестящем металле.- Мое королевское достоинство было оскорблено, - заявил он с ледяным спокойствием. - Кто-то посмел прикоснуться к моей игрушке, без моего разрешения. А за такое полагается наказание. Я превращу виновного в произведение искусства. В очень, очень страдающее произведение искусства.Со скучающим видом он оттолкнулся и направился к выходу в сад, где находился его личный полигон. Его шаги были легки и бесшумны.- Собирай остальных, - бросил он через плечо все еще дрожащему гонцу. - Скуало, наверное, уже разнес ползамка. Скажи ему, что Принц отправляется на охоту. Ши-ши-ши! Сегодня будет весело.В его смехе не было гнева или отчаяния, как у капитана. Было лишь холодное, неприкрытое ликование садиста, наконец-то получившего достойную его талантов цель. Однако, в этом ликовании угадывалась редкая, почти собственническая одержимость. Бельфегор не просто хотел убить, он хотел отомстить за "свою" игрушку и сделать это максимально изощренно, растягивая удовольствие.