Глава 110. Арина

  Глава 110. Арина

Несколько минут в полной тишине проходят. Порох не торопится начинать разговор.

— Значит, рассказывать тебе нечего. Вернее, ничего хорошего, — заставляю себя посмотреть в лицо Пороха. — Я не знала маму. Но о ней говорили хорошее...

Вру, конечно. Ризван мне ничего толком рассказать не успел.

— Красивая. Талантливая. Изящная. Как только с тобой пересеклась?

Вкладываю в свой взгляд всё презрение, на которое способна.

Порох молчит. Контролирует себя.

— На понт берёшь? — усмехается. — Зубы не выросли. Блефуешь плохо.

— Не блефую. Недоумеваю. Я раньше сомневалась. Думала, что о тебе врут больше, чем правды говорят. Но теперь вижу. Всё так. Ты — жестокий садист и мерзавец.

Порох ничего не говорит, медленно продолжает есть, глядя на меня. Как будто кусок моего тела жуёт, а не свою еду. Страшно выводить его из себя. Даже от лёгкой попытки жутко... Но нужно продолжать. Он мне рот не затыкает.     

— Наверное, ты мою маму просто изнасиловал. Не могу поверить, чтобы она добровольно под тебя легла.

Глаза Пороха внезапно мутнеют. Потом становятся тёмными. Как будто ил со дна поднимается.

— Рот. Захлопни. Что ты понимаешь?

— Ага. Значит, я права! Она тебе нужна была. Как вещь. Обладать хотел. Только ты ей не нужен. Не любила никогда...

Стол резко кренится вбок. Еда и посуда летят вниз. На пол. Пачкая густую белую шкуру медведя.

— Ты — моя дочь. Но я тебя и убить могу. За длинный язык.

— Хочешь через меня Зверя достать. Убьёшь — никогда не достанешь. Но он тебя из-под земли достанет!

Порох внезапно подаётся вперёд, громко лая смехом мне в лицо.

— Зверь-Зверь-Зверь! А ведь это его семейка виновата в том, что у тебя мамаши нет. В курсе?! Не знала, что ли?! Теперь знаешь.

Внутри всё стягивает ледяной паникой. В крепкий морской узел. Не разрубить. Аж живот спазмами сводит. Я накрываю его ладонью. В защите.

— Мне плохо. В больницу надо.

— Страшно стало. Да? Знай своё место! Девчонка...

Шипит.

Порох встаёт резче, чем необходимо. Замирает на мгновение. Всё-таки нога болит до сих пор. Он себя хорошо контролирует. Но и я на него так пристально смотрю, что крошечную заминку успеваю заметить.

На мгновение даже радуюсь, что духу хватило выстрелить.

Кусочек пазла возвращается. О том, что было. Я перепугалась. Но поняла, что нужно бежать. А там было столько крови и выстрелов... И этот Порох гнался, как оживший кошмар, за мной по пятам. Схватила пистолет, валяющийся на земле, выстрелила. Попала лишь в ногу...

— Больницы не будет.

— Если я потеряю ребёнка, тебе нечем торговаться будет!

— Есть ещё ты, милая. Мордашка и тело. Тоже товар!

— Между прочим, в моём сыне и твоей крови немало, — говорю, стараясь поглаживаниями согнать болезненную, каменную твердь живота. — Своего внука убиваешь!

— Там Алиевской дряни полно!

— Как воспитаешь, папа... — губы немеют, когда выталкиваю. — Как воспитаешь! Хоть ты мне по крови отец, но я только одного близкого человека знаю — деда Лёшу. Все остальные — лишь тени. Что ты, что мама. Ничто!

Очередной спазм накатывает. Волной. Смывает. За грань.

— Хорошо играешь, — стоит надо мной. Отбрасывает тень. — Актриса! Как твоя мать! Тоже в «не хочу» играла, пока не уламывал стерву под себя. О, потом сразу хочу, как потекла!

— Значит, всё-таки силой взял?

— Много ты понимаешь! — фыркает. — Думаешь, твоя мать такая белая была, как хач про неё тебе небылицу плёл? Может, она такой и была! До того, как стала знаменитой! Известность, знаешь ли, портит! Это только мелкой она была, как ангелочек! Смачной не назовёшь, но притягивала. Я её на районе пару раз видел... Хотел мацнуть, но только рядом с ней постоянно этот громила отирался. Сам слюни пускал, но руки при себе держал. Да и хрен с ней! Больно мелкая была... Я её позже встретил, через несколько лет. Когда она начала популярность набирать, как танцовщица! Случайно, причём... Драпал от погони, одного пентюха завалил, а у него билет. На представление! Ну, ментяры навряд ли бы в театре балета искать стали! Так и попал, а там она...

Даже сквозь боль вижу, как начинают гореть глаза Пороха.

— На сцене танцует. Изображает лебедя. Я в этом ничего не понимал, но так красиво. Словами не передать. В космос улетаешь! Лучше чем от любой дури... Мой Лебедь! — гордо говорит. — Моей стать должна! Хоть у меня пиджак промок с одной стороны от кровишки, я с ней решил ещё раз... встретиться. Знакомство во второй раз, так сказать. Директор театра ломаться не стал. Ещё бы он ломался! Их театр, хоть и самый крутой, но от государства поддержки нет! Всё на ладан дышало, а я им бабки подогнать пообещал. Реквизит, ремонт... Всё, одним словом. Взамен только, чтобы эта курва нос не воротила.

— Она отказалась?

— С хера ли?! Знаешь, что твоя маман больше всего любила? Не себя даже, а танец! Только там она собой была. А театр был один из лучших. Ей надо было за него держаться, чтобы потом дальше пойти... Известность набрать. Так что... легла, как милая, ножки раздвинула! — хмыкает. — Но с таким видом жертвенным. Аж удавить гадину строптивую хотелось. Что ты знаешь в этой жизни, Арина? Знаешь, когда и хочешь, и убить мечтаешь? Но рука, сука... не поднимается!

— Это ничего не объясняет... — выдавливаю из себя.

— Объясняет. Многое! Моя Настя хоть и корчила из себя звезду. Но подо мной она только женщиной была! Моей! — пауза. — Алиев Бекхан меня всего лишить хотел, устранить, но пострадала Настя. Смертельно. Я поступил так же. Десятикратно! За предательство.

Ничего не понимаю.

— Неужели ты и отец Рустама раньше вели дела вместе? — недоверчиво. — Ты путаешь что-то...

— Всё так и есть. Мы много делишек вместе провернули! Бабки гоняли только так! Когда нас кто-то заложил, мне пришлось на отсидку пойти, чтобы Бекхан деньги отмыл и припрятал! — говорит на одном выдохе. Не останавливаясь. — Когда я на отсидку направился, Настя месяца четыре плясала ещё, потом якобы с травмой ноги слегла. Пропала из виду. Думал, что улетел мой лебедь... Но как раз на мой побег из тюряги она в танцы возвращаться начала. Говорили, что Настасья уже не та, погрузнела, долгий перерыв сказывается. Только мне похер было. Мой лебедь лучше всех танцует! Будет первой. Всегда...