3

Дамиано смотрит на Томаса и с большой удивительностью и какой-то странной щемящей теплотой, отмечает для себя, что тот похож на маленького щенка, серьезно, - теплый, немножко кудрявый и с такими наивными, но грустными глазками, о котором непременно хочется заботиться.

Блять.

— Я знаю, ты устал, плохо себя чувствуешь и совсем не спишь, но может всё-таки попробуешь вздремнуть? - торопится пробормотать, и не дождавшись ответа тянет того за руку, сажая рядом на кровать. Заглядывает в лицо, тормошит, невзначай скользнув рукой по холодной щеке Раджи. - Давай.

Давид садится на кровать, раскидывая руки и ноги во всю длину. Томас прикусывает губу, от чувства скорее нарушения собственной субардинации, нежели чем от смущения. Алло, личное пространство, вы где? Перезвоните позднее, линия абонента занята мистером Дамиано.Хлопает рядом с собой, мол, места хватит обоим. Ничего, что кровать односпальная, скрипучая и прогибается пиздец как под весом обоих. Очень удобно, да.

- И после этого, говоришь, что ты не ведёшь себя порой немного по-гейски, м? - Томас смешно фыркает, закатывая глаза, и опускает ресницы в молчаливом воодушевлении. Такой возможности можно только позавидовать. Где-то в могиле перевернулась сотня поклонниц Дамиано, пока тот хохочет, запрокидывая голову на плечо Раджи, который это естественно замечает. Он вообще заметил, что парень довольно тактильный и манипулятивный одновременно , мимолетные касания, поглаживания, причём не придаёт им большое значение - лишь формальный жест проявления дружелюбия и снисхождения. Томас невольно завидует самому себе.

Нет, он мне точно не нравится.

Эта мысль проскальзывает в подсознании Раджи быстрее, чем сквозняк, оставляющий мурашки после себя на коже позвоночника, заставляя вздрогнуть.

Зеленоглазый решается, (ломается) ещё пару минут, прежде чем впасть в объятия преколдесного Дамиано...И сразу же окатывает аромат духов , мяты и сигарет, где-то в районе черепной коробки, когда сигнал доходит до Томаса эти все побочные эффекты лежания рядом с парнем - начинают сводить сознание с ума. Разворачиваться к Давиду было чудовищной ошибкой, под номером два.

Рельефные черты лица, напоминающие древнегреческого Бога, пепельные ресницы и кадык, что скачет туда-сюда, шумное сглатывание. Так долго не сможет продержаться. Сердце выламывает грудную клетку и будто выталкивает рёбра прочь, Томас чувствует себя придурковатой маленькой девочкой.

Но быстро смахивает эти глупости на отстатки алкоголя в организме.

- Любуешься?

- Разве что немного, - Томас говорит это очень тихо, почти глухо, без насмешки и иронии, а с неким сочувствием.

Повелся.

Мысли обрываются, как будто кто-то выключил звук, щелкнул рубильником и обесточил весь мир, а не только ебаное общежитие. Так тихо не бывает даже в гробу. Так, что собственных мыслей не слышно. Будто их нет, вымыло тем самым цунами, прожгла лава, обрушилась лавина.

- Дергаешься так, будто в штаны нассал. - массивная ладонь Дамиано накрывает поверх талии Томаса, обвивая ее и неосознанно притягивая его к себе. Красивый, зараза. Как дьявол, подчиняющий взглядом душу и пронизывающий её, как остриём меча прямо в сердце. Очерченный профиль. Острые скулы, о них хочется порезать палец, губы, которые хочется сминать, подчинять, кусать до крови. Чувствовать, как они расслабляются и размыкаются, поддаваясь, запускать язык прямо в глотку, скользнуть им прямо по кромке зубов. А еще волосы, что за последние пару месяцев чутка отросли, и закручиваются, как у девчонки. В них, наверное, удобно запускать пальцы, а потом тянуть чуть вниз.

Раджи ловит его взгляд на своих губах, ему кажется даже немного зачарованно, пока тот в свою очередь мысленно благодарит Бога, в которого не верит, что тот не умеет читать мысли.

- Ложь.

И вправду.

Дамиано старательно (он так думает) делает вид, мол не замечает, как быстро Томас скользит языком по нижней бледно-розовой губе, которая наверняка — сухая и чуть шершавая. Зализывает незаметные взгляду трещинки. Давид был бы не против помочь ему с этим. А еще он пахнет, каштанами, хвоей, марципанами и зубной пастой после рвоты.

Давид не хочет признаваться не столько Томасу, сколько самому себе, что находит его до боли привлекательным.

Может ли он ответить себе на вопрос, почему лежит в одной постели с парнем?

Даже не другом?

Причина не в инсомнии Томаса и даже не в человечески-задорном любопытстве, которым тот страдает с детства.

Кончики черных, так забавно загнутых ресниц Дамиано подрагивают, и губы приоткрываются, втягивая воздух.

Вот это я попал.