Часть 4. Дыхание чердака

Сначала был только холод.Такой холод, что даже зубы не могли стучать — он проникал в кости, заполнял их липкой, вязкой сыростью.

Глушаков сидел, обняв мешок, и чувствовал, как его тело перестаёт быть ему подвластным. Пальцы застыли, как каменные, но внутри почему-то было спокойно.Он вдруг понял:Сюда он и должен был вернуться.

В темноте что-то шевелилось. Он слышал тяжёлое дыхание, будто дом взял первый за много лет вдох. Шорохи, капли, слабый шелест шагов.

И голос.Ближе, чем прежде.Тёплый, детский, вкрадчивый:

— Папа… я так устала ждать…— Я здесь, — одними губами ответил он.— Теперь ты меня заберёшь?— Заберу…— Ты не уйдёшь?— Нет.

В мешке что-то хрустнуло.Он не вздрогнул.Просто смотрел, как брезент медленно расходится по швам, открывая бледную кожу, пряди спутанных волос.Плечи, локти, худое тело, будто пересушенное временем.И глаза.Они были открыты.Без зрачков.Как два белых омута.

Он бы хотел заплакать, но слёз не было.Она потянулась к нему, положила руку на его грудь — и вдруг он понял, что сердце у него тоже уже не бьётся.Только холод.Только пустота.

— Папа… ты теперь останешься.— Да, — прошептал он.

Дверь чердака распахнулась.На пороге стоял Матвеев.Он держал фонарь, и пятно света скользнуло по полу, по мешку, по бледной руке…На миг в свете показалось, что Глушаков сидит, обняв ребёнка.А может, это была иллюзия — трудно было понять.

Матвеев сделал шаг.И холод хлынул на него волной.

— Глушаков! — хрипло позвал он. — Ты жив?!

Тот медленно поднял голову.Глаза у него были мутные, как у утопленника.

— Я… я больше не ухожу…— Господи…

Матвеев рванулся к нему.Но чердак вздохнул.И что-то невидимое толкнуло его обратно.Как будто сам воздух стал стеной.

— Ты её не заберёшь… — прохрипел Глушаков. — Она со мной…— Очнись! — закричал Матвеев. — Ты же с ума сошёл!

Он снова бросился вперёд.И тогда брезент с треском лопнул.Из мешка вырвался чёрный пар, и в этом клубящемся холоде возник силуэт — хрупкий, детский.Без глаз.С вытянутыми руками.

Матвеев замер.Он не мог дышать.Он видел, как призрачные пальцы тянутся к нему.Как мёртвое лицо медленно наклоняется.И голос звучит в его голове:

Ты не отец… Ты чужой… Уходи…

Он рухнул на колени.Пальцы стиснули виски — хотелось разорвать голову, лишь бы это замолкло.Он успел увидеть, как Глушаков встаёт.Обнимает призрак за плечи.И вместе с ним уходит в глубь чердака, в тень.

А потом всё стихло.

Матвеев очнулся на полу.Фонарь валялся рядом.Вокруг было холодно, но чердачная тьма больше не шевелилась.

Он поднялся, шатаясь.В углу не было ни тела, ни мешка.Только медальон.Медный, старый, с женским лицом.

Он взял его.И вдруг понял, что плачет.Хотя и не знал, кого оплакивает.

Он вышел из дома, не оборачиваясь.На крыльце в лужах уже начинал таять первый лёд.Дежурный наряд стоял у ворот — двое ребят из райотдела, с круглыми глазами.— Там… — прохрипел Матвеев. — Там больше никого.— Что делать будем?— Закрыть. Опечатать. И забудьте, что здесь что-то было.

— А Глушаков? — спросил один из них.Матвеев посмотрел на медальон в ладони.Закрыл пальцы.— Глушаков ушёл.

В тот вечер он пил.Много.Сидел в пустом кабинете, при выключенном свете, и чувствовал, что что-то осталось внутри него.Что-то холодное.Что-то, что теперь будет ждать.

Когда он наконец поднялся и пошёл домой, медальон так и остался лежать на столе.И в темноте, казалось, он чуть дрожал.Как сердце, которому не дают успокоиться.

Прошло три дня.В доме поселилась тишина.Ни скрипа, ни голоса.Даже кошки обходили его стороной.

Но на четвёртую ночь местные жители видели, как в слуховом окне зажёгся свет.И на фоне белёсого свечения стояли две тени.Взрослая и детская.Сцепившиеся руками.

Матвеев пытался всё забыть.Но через неделю ему позвонили.— Это из администрации, — сухо сказал голос. — Нам нужно, чтобы вы ещё раз осмотрели тот дом.

— Зачем? — спросил он, стиснув зубы.— Там… кто-то снова входил. Следы. Ваша подпись нужна, чтобы оформить окончательное закрытие.

Он положил трубку.Закрыл глаза.Вдохнул.

Он знал, что если туда вернётся — уже не выйдет.Что дом теперь помнит каждого, кто осмелился туда войти.

Но выбора у него не было.Так всегда бывает: если один раз открыл дверь, она больше не захлопнется.

Утром он стоял у калитки.На шее под рубашкой он носил крестик.В кармане — медальон, который он так и не смог выбросить.

— Последний раз, — сказал он вслух. — Последний.

Он шагнул внутрь.

Сразу понял: дом живой.Он чувствовал взгляд.Каждое дыхание.Каждый шаг по прогнившему полу звучал, как удары сердца.

На чердак он поднялся медленно.Там было темно.Он включил фонарь.

На досках, в пыли — свежие следы.Детские.И взрослые.

Он подошёл к углу, где когда-то сидел Глушаков.И вдруг понял, что место пусто.Никого.

Но когда он обернулся, у лестницы стояли они.Глушаков — худой, с потемневшими глазами.И девочка.Она держала его за руку.

Оба молчали.И смотрели на Матвеева.

Он понял, что они ждут.Ждут чего-то.

— Что… вам нужно? — хрипло спросил он.

Глушаков слегка кивнул.И тихо, почти беззвучно, сказал:

— Найди её имя…— Чьё имя?— Моей дочери…— Но… ты ведь не её отец…— Теперь — её…

Матвеев закрыл глаза.Когда открыл — их уже не было.

Только медальон остался на полу.И дневник.Страницы были чисты.Кроме последней.

Там было всего одно слово:

«Вернулась.»