Глава 6

Здесь: ДесятьБыло пятнадцать минут четвертого утра. Марга, Диего и Педро пошли немного отдохнуть, чтобы вернуться попозже. Ана и Мигель сидели у постели Тальи и теперь — проговорив несколько часов об аварии, о том, что могла делать их дочь в трамвае, что они сами будут делать, если она в течение ближайших часов не очнется, о советах медсестры, — молчали, не отводя глаз от бледного лица девочки.— Ты не думаешь, что она могла сделать это добровольно? — спросила Ана тихо, как всегда говорят у постели больного.— Добровольно? Ты полагаешь, можно впасть в кому по собственному желанию?— Я не то имею в виду. Я хочу сказать, а вдруг... не знаю, как объяснить... вдруг это своего рода бегство от реальности. Она лучше будет спать и не просыпаться, чем видеть то, что происходит. Ей ведь всего двенадцать, Мигель.— Я прекрасно знаю, сколько лет моей дочери.— Нашей дочери.Опять повисло молчание, которое опять нарушила Ана:— Я читала о людях, впадавших в кому, когда у них в жизни происходило что-то ужасное.— Наша дочь, — Мигель сделал ударение на слове «наша», — получила сильный удар по голове, понимаешь? Это не имеет никакого отношения к киноисториям о детях, которые становятся аутистами или кем-то там еще. У ее состояния чисто физическая или механическая причина, называй как хочешь. К тому же ничего особенно ужасного с Тальей не произошло. Ее родители разошлись, вот и все. Подобное случается со многими детьми ее возраста. У нее перелом черепа, и после соответствующего лечения она очнется.— Врач в этом уверен?Мигель решил было сказать, что, по словам врача, это вопрос нескольких дней, но по обыкновению сказал жене правду:— Он ни в чем не уверен и не представляет, какие процессы протекают сейчас в ее организме. Но от Тере я знаю, что завтра приедет заведующий отделением и осмотрит ее. Может быть, он лучше разберется.— Это случилось по нашей вине, — Ана начала всхлипывать.— Скорее по твоей. Если бы ты была дома, Талья ни на каком трамвае никуда не поехала бы.Мигель был измучен и зол, ему нужно было выплеснуть на кого-то скопившееся раздражение, а рядом оказалась только жена.— Если бы ты пришла домой или заставила Диего быть там, когда Талья вернется из школы...Они говорили все громче, и наконец их голоса донеслись до комнаты медсестер, где Тере с коллегой пили кофе.— Пойду скажу, если хотят ругаться, пусть идут на парковку, — вторая медсестра встала из-за стола. — Тут есть пациенты, которым нужна полная тишина.Тере придержала ее за руку:— Подожди немножко. Естественно, они сейчас не в себе и способны только обвинять друг друга. Не думаю, что это продлится долго.— А я не думаю, что они ссорятся впервые в жизни. Слышишь, как ругаются? Это наверняка началось не сегодня, а давным-давно.— Ну ладно, я сама схожу, меня они уже знают.Тере вышла в освещенный пустынный коридор и, нарочно громко шаркая подошвами, направилась к палате. Не успела она подойти к двери, как ссора прекратилась.— Не хотите ли по чашечке кофе? — Тере постаралась, чтобы ее голос звучал бодро и весело.Там: СемьТалья открыла глаза в надежде увидеть и услышать сменяющие друг друга цвета и звуки и поэтому в первый момент не поняла, где она, — над ней на ярко-синем небе вырисовывались темные силуэты нежных листьев плакучей ивы. Она села и поняла, что лежит на усеянной маргаритками траве около пруда с утками в парке неподалеку от школы.Она потерла глаза, полагая, что парк исчезнет, но он оставался на месте, совершенно реальный, будто и не побывала она в другом мире, где начала учиться вкладывать в слова именно тот смысл, который хотела и должна была вложить.Ну не приснилось же ей все это! Она же была там, беседовала со светящимися провожатыми, видела свои слова, хорошие и ужасные, плавающие драгоценными песчинками во флаконах в ожидании собственного исчезновения. Она уже поняла, что словом можно пользоваться, как ножом, а можно превратить его в цветок.Талья встала, испытав острое наслаждение оттого, что тело перестало быть невесомым, и по-кошачьи потянулась. Ей показалось, она выросла, как бывает после нескольких дней, проведенных в постели с гриппом. Земля вроде бы стала немного дальше, брюки доходили только до лодыжек. «Вот здорово! — подумала она. — Я выросла, пока спала».Она огляделась и вдруг ощутила забытое чувство — страх, абсолютный, неумолимый, парализующий.Вокруг не было ни души: ни стариков на скамейках, ни детей на качелях, ни мам с колясками. Пропали голуби, певчие птицы, утки и даже оба лебедя. Окрестности затопило гнетущее молчание, будто исчез весь мир, кроме окружавших ее цветов и деревьев.Талья с тревогой взглянула туда, где находился ближайший вход в парк — большие железные ворота, которые запирали только по ночам, — но увидела лишь густые заросли, украшенные розовой и белой россыпью шиповника. «Где я? — Паника неуклонно нарастала. — Где мои светящиеся проводники? Зачем меня сюда прислали?»Она обогнула пруд в поисках другого входа, со стороны реки. «Если он открыт... если он вообще там есть, — мысленно поправила она себя, — то совсем рядом моя школа, можно посмотреть, есть ли на улице люди. Но если бы они там были, сюда доносились бы какие-нибудь звуки, шум машин и все такое...» И хотя в этом не было никакой необходимости, она бросилась бежать — только чтобы услышать собственное шумное дыхание и скрип шагов по гравию.И вдруг, споткнувшись о чьи-то ноги, чуть не растянулась, но успела схватиться за дерево и удержалась, а когда обернулась, увидела Пабло. У него были сонные глаза и по обыкновению недовольная мина.— Что ты здесь делаешь? — спросила Талья, немного переведя дыхание.— Не знаю. Наверное, спал. Где мы?— Вроде бы в парке Конституции, только почему-то тут больше никого нет.— Вот видишь! — Пабло с трудом сдерживал ярость, он вообще легко впадал в это состояние. Видишь, что все это ложь? Что нас обманывают, только чтобы мы не вышли отсюда?— Откуда?Талья не совсем понимала, о чем речь.Пабло поманил ее и приложил палец к губам — Талья присела рядом с ним на корточки.— Я долго размышлял и наконец сообразил, — прошептал он. — Это ад.От смеха Талья повалилась на траву.— Смейся, смейся, соплячка глупая. Много ты понимаешь! А мне теперь все ясно. Мы совершили нечто нехорошее — или считали, что совершили, — и нас наказывают.— Но как же это может быть ад, — Талья перестала хохотать, однако, несмотря на рассерженное лицо Пабло, продолжала улыбаться, — если здесь так красиво и ничего плохого нам не делают?— Меня, например, долго держали взаперти, показывали всякое из моей прошлой жизни, на что мне не хотелось смотреть, заставляли слушать то, что не хотелось слышать, вспоминать всякие ужасные вещи, о которых я давно забыл. Теперь вот не дают уйти...— Ты хочешь уйти? — Талья была действительно удивлена. — Почему?— По кочану! Как можно быть такой идиоткой? Естественно, я хочу уйти, вернуться домой, к своим друзьям, к нормальной жизни.— И к Хайме?— Нет, даже фотографию его не желаю видеть. Я тут по его вине.— Значит, ничему ты не научился.Пабло пренебрежительно фыркнул, вскочил и начал Сердито отряхивать джинсы, хотя к ним не прилипло ни единой травинки.— И все-таки это ад, — пробурчал он себе под нос. — Вот сейчас ты, уж на что несмышленая, а сказала то же самое, что говорила мама в детстве, да и отец твердит до сих пор, стоит нам повстречаться... Даже этот дурак Хайме говорил нечто подобное. «Ты так ничему и не научился», старая песня, всю жизнь ее слышу.— Знаешь, Пабло, — Талья старалась быть спокойной и убедительной, — мы не можем находиться в аду по многим причинам, но прежде всего потому, что мы не умерли, — это же так просто.У Пабло в глазах заплясали безумные огоньки, а на губах появилась победоносная улыбка.— Наконец-то ты поняла, бедняжка. Именно что умерли.Здесь: ОдиннадцатьДоктор Герреро двумя пальцами держал правый глаз Тальи приоткрытым и рассматривал его с помощью какого-то блестящего серебристого инструмента. Ана и Мигель, с серыми от усталости и переживаний лицами, наблюдали за ним от двери, пытаясь по жестам предугадать результат обследования.Врач погладил девочку по щеке, затем внимательно прочитал выписку и молча перевел взгляд на стену.— Как она? — наконец осмелился спросить Мигель.Доктор посмотрел на родителей. За толстыми стеклами очков его орехового цвета глаза казались очень большими.— Состояние стабильное.— Но что это значит? — настаивал Мигель, не замечая укоризненного взгляда жены.— Стабильное значит хорошее, — ответила вместо врача Ана.Мигель резко повернулся к ней и непроизвольно дернул рукой, словно собирался дать пощечину.— Я прекрасно знаю, что значит «стабильное», не такой я невежа, как ты представляешь. Но это не значит «хорошее», достаточно на нее взглянуть, чтобы понять, что это не так. Это значит, ей не хуже, чем вчера. А еще это значит, что пока ничего не понятно или просто нам не хотят ничего говорить.Заметив, что Ана уже готова вступить с мужем в спор, доктор Герреро с трудом сдержал улыбку:— Вы правы, сеньор Кастро. Это классический ответ для тех, кому не нравится формулировка «всё в руках Господа». В таком состоянии мы можем поддерживать ее сколь угодно долго, надеясь, что она очнется. Чего мы не можем, так это поспособствовать тому, чтобы она очнулась. Если это вас хоть сколько-нибудь утешит, то за исключением комы и нашего бессилия помочь ей из нее выйти, все остальное у вашей дочери хорошо. Раны поверхностные, и, будь она в сознании, сейчас ушла бы с вами домой.Он пригладил седые, но мягкие, как у младенца, волосы, которые постоянно разлетались, и поднял обе руки в смиренном жесте.— Доктор, вы думаете, есть надежда? — спросила Ана.— Несомненно, и вполне реальная. Требуются лишь любовь и терпение. Вы ведь ее любите, верно?Похоже, вопрос их задел, и врач поспешил добавить:— Насколько я понимаю, речь не идет о нежеланном, брошенном ребенке, с которым плохо обращаются, так?— Как вы только осмелились подумать... — Мигель сжал кулаки и покраснел от злости.— Не обижайтесь, сеньор Кастро. Мне это нужно знать из медицинских соображений. В данном случае психическое состояние ребенка имеет очень большое значение.— Дети — это лучшее, что у нас есть, — сказала Ана, и глаза ее заблестели от слез. — Самое важное в жизни.— Значит, будем надеяться. Я попозже еще загляну. Да, вы не возражаете, если мы поместим сюда парня, тоже пострадавшего в той аварии и тоже находящегося в коме? У нас довольно тесно, к тому же его родственники пока не объявились, и ему будет полезно находиться в помещении, где звучат людские голоса. Талье его присутствие ничуть не помешает. Правда, некоторым не нравится, когда мужчина и женщина находятся в одной палате, но они еще так молоды, и оба в коме... Если вы не против...Ана и Мигель согласились, и доктор попрощался до вечера.— Совсем мальчишка, и некому о нем позаботиться, — с сочувствием произнесла Ана.— Это правда? — Мигель заглянул жене в глаза. — Что дети — самое важное в нашей жизни?— Конечно.— А наши ссоры по поводу твоих амбиций, моей работы, твоей свободы и всего прочего...— Это тоже важно, — сказала она, поджав губы.— Знаешь, а мне сейчас на все это наплевать. Если бы кто-то вернул мне Талью такой, какой она была два дня назад, я бы предложил ему и свое место в банке, и карьеру, и зарплату, чего бы он ни пожелал. А ты разве нет? Не отказалась бы от диссертации, от своих друзей-поэтов, от конкурса в университете?Ана кусала губы, и горло у нее дергалось, словно там что-то застряло.— Хватит, Мигель. Я бы все отдала, если бы Талья снова сказала, что любит меня, — только и смогла она произнести и разрыдалась.Очнулись они плачущими в объятиях друг друга.