Действие 18. Тень

Юнги, пожалуй, единственный, кто называл меня моим именем. Моим настоящим именем.И оно сейчас звучало для меня настолько необычно и... непривычно... Будто я за эти долгие месяцы отвыкла от него и не признаю его принадлежность себе.

— Так как погуляли?Я ошалело хлопаю глазами и едва открываю рот, разглядывая бледное лицо напротив. Оно настолько утонченное и будто даже кукольное, что кажется нереальным. Только живые умные глаза выдают в нем человека: упрямого, с характером, и в то же время ранимого — с едва приоткрытыми чувственными губами.Его страшно коснуться — а ну рассыпется; но в то же время хочется — проверить, настоящий ли.Начинаю понимать людей, которые говорят, что встретить бантан это как увидеть единорога.

Юнги смотрит на меня еще пару секунд и, не дождавшись ответа, удивленно выгибает брови. Спохватившись, я усиленно пытаюсь выдавить из себя что-то внятное.— А... это...Почему ощущается так, будто я бесконечно виновата?— Нормально, — неуверенно отвечаю, но вижу, что не понимаю его. Юнги отворачивается, облокачивается локтями на перила и сцепляет пальцы в замок.Он смотрит с прищуром куда-то вдаль, поверх старых крыш, за черноту горизонта.

— Каково тебе вот так идти по улице? Свободно, без страха, наслаждаясь миром вокруг. Не быть разорванным жадным безумием?Голос его вибрирует, поражая глубиной. Я невольно разглядываю утонченный профиль, этот кошачий прищур и чувственные чуть обветренные губы. Юнги на фоне остальных бантан всегда кажется таким хрупким и маленьким, но вот я стою рядом с ним, и понимаю, что он гораздо крупнее и крепче, чем кажется.Он стоит, чуть согнувшись над перилами, и его спина, кажется, может укрыть если не целый мир, то одного дорогого человека — точно.Парни взрослеют, становятся мужественнее, крупнее — и такой, казалось бы, естественный ход жизни вдруг поражает.

— Я тебе завидую. — негромко говорит Мин тем своим задумчивым хриплым голосом, когда почти до утробного рыка. — Ты можешь свободно ходить, и никто не обратит на тебя внимания. Ты можешь свободно дышать — и на тебя даже не посмотрят. Потому что ты человек, а не идол.

Я молча стою за его спиной и беспокойно блуждаю взглядом по пушистой макушке, по напряженным плечам. Я не знаю, что сказать.Мне жаль? Ведь он наверняка знал, на что подписался. Не знал только, что вдруг так высоко поднимется. Но едва ли фраза «ты знал, на что шел» сможет утешить.— Кофе?Одно волшебное слово — и почти осязаемое напряжение спадает, а лисьи глаза теплеют. Юнги оборачивается и коротко кивает, плотно сжимая опущенные уголки губ.

***

Я с блаженным выдохом опускаюсь прямо на ковер и упираюсь спиной в диван. Юнги — напротив, забравшись с ногами в кресло. Он почти невесомо держит кружку кончиками пальцев так, будто она ничего не весит.Вкусно пахнет кофе, кружка приятно греет ладони. Но держать кружку в руке мне нравится больше, чем пить ее содержимое.— Что, горько?Юнги усмехается, бросая на меня взгляд. Кажется, мое кислое выражение после очередного глотка его только веселит.— Не понимаю, как ты это пьешь.— А тебе лучше латте, и с карамелью, да?— Д... как ты узнал?— Никак. Есть у меня один друг с таким же детским вкусом.— Еще чего, я не ребенок!Я возмущенно фыркаю, на что Юнги лишь снисходительно улыбается и примирительно поправляет:— Ну хорошо, ты взрослая женщина.— Господи, нет! Давай отмотаем и вернемся к ребенку.— Как скажешь.Мин издает тихий смешок и прячет улыбку за кружкой, отпивает живительную жидкость. Глотать не спешит: будто даже на языке перекатывает, пробует. Кофейный сомелье.

Какое-то время мы сидим в тишине: каждый в своих мыслях. А ранним утром в номере так тихо, что уставший организм начинает понемногу клонить в дрему.— Ты бы лучше шла спать.Я даже не сразу понимаю, что Юнги обращается ко мне.— А?— Айгу, ты выглядишь как побитый щенок. — Парень сводит брови, с жалостью оглядывая меня. Становится как-то неловко.Я на мгновение отставляю кружку и усиленно тру ладонями глаза, массирую лицо в попытке вернуть остатки ясного сознания.— Юнги...— М?— Кто-то сливает информацию о вас. О всех передвижениях, адресах, отелях.Парень выдерживает взгляд, долгие секунды молча смотрит, и наконец спокойно изрекает:— Я знаю.— Чт-то?Мин неторопливо отпивает из кружки, делая совсем крошечный глоток, и вновь упрямо смыкает губы.— Думаешь, это в первый раз?— Но...Я растерянно смотрю на него и совершенно ничего не понимаю. Странно, будучи в охране, узнавать о таком едва не последней.— Гуку опять с незнакомых номеров начали звонить, — продолжает Юнги, будто даже равнодушно, окончательно добивая меня новостями.— Он не говорил...— Он не любит об этом говорить.— Но почему не сказал?! Охране или менеджерам...— А что вы сделаете? — Парень выразительно изгибает брови. — Ваша задача — защитить нас от физической угрозы. А это... придется опять сменить номер.Он пожимает плечами и вновь припадает к кружке, отводя от меня взгляд. Я же смотрю на него и не пойму, от чего меня разрывает изнутри.— Юнги!— Знаешь, я боюсь.Эта неожиданно брошенная фраза моментально сбивает меня, парализует, оставляет с открытым ртом и невнятным:— Ты... что?Парень вновь смотрит на меня, неподвижно замерев в кресле. Только глаза ненормально блестят, двигаются, ища отклик.— Мы взлетаем слишком высоко. А здесь вдруг оказалось страшно и одиноко. Здесь мало места. Здесь тяжело дышать, и мир в конечном счете сужается до комнаты с закрытыми окнами — хотя бы так я не чувствую, что за мной следят.

Мне жаль.Мне так жаль и так больно за другого человека. За человека, которого я практически не знаю, но к которому иррационально привязалась.Никто не заслуживает клетки.

Юнги все говорит и говорит, смотрит куда-то мне за плечо. Кажется, ему просто нужно выговориться. Его так давно это гложет, что уже не хватает сил держаться.— Чем дальше, тем сильнее я чувствую, что отдаляюсь от близких. Здесь тяжело находиться, и... я не могу ничего с этим поделать. Я просто продолжаю делать свою работу, продолжаю куда-то двигаться, но это так... страшно...Юнги кусает пальцы, нервно собирается с мыслями. Я не перебиваю — тихо сижу, подтянув к груди колени, и держусь за кружку в руках, как за спасительный якорь, удерживающий меня на этом месте.

Я поверхностно слышала о звездной болезни; о том, как слава обременяет, ломает человека. Это настолько тяжелый испытаниями Олимп, что люди не в силах продержаться на нем долго. А кто-то не в силах даже дойти до вершины.Кто-то ломается, срываясь еще на пути. Кого-то ломает сама гора.

Я, как и многие, относилась к звездам легкомысленно. Иногда даже с завистью: им мол так легко достается слава, люди купаются во внимании и деньгах — и в общем-то отлично устроились в жизни.К сожалению, наш менталитет отчего-то считает деятелей искусства блажью, а само искусство — увлечением, хобби, а не работой. И за это «увлечение», естественно, мы не хотим платить. Еще и завидуем, что артист не работает на скучной рутинной работе, а «развлекается и деньги лопатой гребет».

Мы забываем, что миру нужны люди разного толка. И что измерять ответственность и тяжесть профессии шахтой неправильно.

А еще мы совершенно забываем о ментальном здоровье, которое поддерживают, спасают во все времена именно люди искусства. Помогают в ущерб собственному.

— Процесс запущен.Юнги продолжает удерживать остывшую кружку.— Каждый раз мне кажется, что это — наш пик, и дальше только на спад, но мы поднимаемся еще выше, и становится только хуже.Он смотрит так отчаянно, что мне самой становится физически больно. — Это тяжело. Я не знаю... это тяжело выдерживать... Какое облегчение, что нас семеро. Какое облегчение, что мы есть друг у друга.

В комнате воцаряется гнетущая тишина. У меня пропадает какая-либо жажда, и я, медленно отставив наполовину пустую кружку на пол, осторожно спрашиваю:— Тебе не приходила в голову мысль... прекратить это? Уйти?В каком смысле уйти — даже сама не знаю. Боюсь договаривать.Юнги вновь смотрит на меня пристально и испытующе, долго молчит, будто решаясь: говорить или нет.— А мы ведь думали расформироваться.

Мне не страшно — я просто сижу, ощущая странную пустоту внутри, и пытаюсь представить, что этого всего могло не быть. Ни моей встречи с ними. Ни исцеления. Ни этого путешествия, и дружбы с одними из самых искренних и добрых людей на Земле.

— Почти год назад. — Тихо продолжает Юнги. — Это правда тяжело. Мы из маленькой компании, мы не думали даже, что окажемся здесь. Мы не думали, что будет такое влияние. Давление. Ответственность.Он смотрит в пол, обняв руками колени. Его голос едва подрагивает, едва вибрирует в тишине.Юнги меня пугает: то, как он говорит... Будто все то, что он любит, чем живет, причиняет ему боль. И он не может отступить, не может уйти. Потому что слишком любит.Его очень хочется обнять, но моя чертова воспитанность и интроверсия сковывают меня страхом.— Юнги...Он не отвечает, продолжает слепо смотреть в пол, и я почти схожу с ума, до боли впиваясь ногтями в ладони.

Напряжение не разряжает даже деликатный стук в дверь и бодрый голос Хосока.— Хен, ты здесь?— Да, заходи.Не успевает Чон заглянуть в номер, как я оборачиваюсь к нему и обличительно тычу указательным пальцем в сторону Юнги.— Срочно обними его!— Что? Зачем? — Парень растерянно хлопает глазами, а его уголки губ опускаются, как и всякий раз, когда он удивлен.— Потому что я стесняюсь, а Юнги надо срочно обнять!Мин тихо фыркает мне в спину и слабо отбивается от подлетевшего к нему вопящего тонсена. Надо признаться, картина обнимающихся бантан сильно растапливает мое сердце и заставляет успокоиться.— Что случилось-то? — Хосок наконец выпускает друга из объятий, и поочередно переводит на нас взгляд.— Я рассказал ей, что мы хотели расформироваться год назад.— Айгу-у, ты зачем ее пугаешь? Фанатов нельзя до инфаркта доводить!— Я не фанат, — пытаюсь встрять, но мои вялые попытки пресекаются изящным взмахом тонкой ладони.— Да у тебя на лице все написано. Кто еще такими влюбленными глазами постоянно таращится?— Весь стафф??!Парни отвечают самой разной по эмоциям улыбкой.— Да ладно тебе, мы за все время периодически подумывали о расформировании. Бывает. — Хоби так отмахивается, будто говорит о чем-то несущественном, и черт его знает: может он так пытается меня успокоить и показать, что ничего страшного не произошло. Что проснусь я все еще в своей постели в отеле, все еще при работе и все будет как и прежде - с этими мальчишками.А у них все хорошо, просто периодически со психу «бывает».

«БЫВАЕТ»?!

— Айгу-у... Нуна такая фанатка, посмотри.— Иди в малину! Это не смешно!Хоби растягивает губы шире, белозубо улыбаясь так, что, кажется, в комнате становится еще светлее, и злиться дальше уже не получается. Я лишь обреченно вздыхаю, понимая, что некоторым их штучкам противостоять невозможно. Подумав, облизываю губы и наконец решаюсь спросить:— Почему передумали?Хосок на мгновение уводит взгляд, но раздумывает недолго.— Тяжело отказаться. Не из-за славы, просто... знаешь, когда есть ощущение, что это твое? Призвание, работа, которую можешь делать — не знаю. Когда ты живешь этим и не представляешь иначе.Юнги молча слушает, подпирая висок длинными пальцами, и согласно кивает. Мы встречаемся взглядами, но тут же их уводим.

Всегда думала, что артист это энергетический вампир: ему нужно внимание, направленное на него. Нужны чистые эмоции, которыми он будет упиваться на сцене, приглашающе раскинув руки.

А еще артисту нужен кто-то, кто будет его слышать. Артиста не существует без фаната.

Я какое-то время обдумываю эту мысль.— Ну, работа и не должна быть легкой — так уж задумано. Другой вопрос, перевешивают ли плюсы все эти трудности?— Перевешивают. Но это не значит, что мы легче их переносим.— Знаю. Я... просто переживаю за вас...Взгляд Юнги оттаивает, он начинает по-кошачьи щуриться, и я хочу верить, что ему стало лучше после того, как он выговорился. Что ему будет легче, если они будут друг у друга на протяжении всего этого пути.— Все в порядке. — Хоби вновь греет меня улыбкой. — Мы взрослые, знаешь.— Да да, прости.Мне все еще страшно от свалившейся информации. Ощущение заторможенности: когда больно где-то внутри, но ты как замороженный — едва ли чувствуешь эту тупую боль.

Ментальное здоровье — очень важная и в то же время хрупкая часть нас самих. Ее важно сохранить, уберечь от непоправимого. Мы цепляемся за духовное, за психологию, либо за то или тех, кто помогает удерживать наше «Я» в том хрупком равновесии, подальше от края, от наших демонов, от... смерти.Мы нуждаемся в смысле, ради чего стоит жить. Хотя часто не приемлем, что жить нужно, в первую очередь, ради себя и для себя. Без сакрального смысла, без великой идеи.Мы также нуждаемся в том, чтобы нас понимали, принимали, поддерживали. Вдохновляли. Возможно, спасали. Не обязательно героически: иногда нам нужен просто маленький толчок, доброе слово и протянутая навстречу рука.

Искусство исцеляет, дарит успокоение. Вдохновляет. Но мы часто не знаем, каких трудов и жертв оно стоит.

Странно выходит: айдолы спасают нас, но никто не спасет айдолов.

***

Команда в спешке собирается, охране уже сообщили о прибывших автомобилях, ожидающих у черного входа. Счет идет на минуты, и впервые за долгое время мне хочется капризно послать предстоящее мероприятие, эту работу, и просто лечь спать на сутки. Но взрослая жизнь вносит в наши планы слишком много ответственности и обязанностей перед всеми вокруг.Да и вряд ли отмена концерта с аргументом «артист хочет выспаться» будет считаться такой уж уважительной. Хотя звучит забавно... и дьявольски привлекательно.

В двери номера мелькнул крайне помятый и взъерошенный Намджун, и я невольно почувствовала жуткую зависть к человеку, который смог поспать этой ночью. Мой организм на кофеине пока тянул, и, хотелось верить, протянет хотя бы до завершения концерта: я не привыкла не спать сутками и выживать на десяти кружках кофе в день.Мысль о сне и мягкой постели сейчас особенно будоражила, и я, витая в полусонных фантазиях, не сразу отметила стоящую в конце коридора девушку-стилиста, увлеченно переписывающуюся с кем-то в телефоне.

Сознание мгновенно ударило яркой вспышкой: у нас все еще остается одно горящее дело.Вот только как вычислить крысу, когда сейчас каждый первый постоянно залипает в телефон и с кем-то чатится?Я направилась прямиком к девушке, все еще не зная, что делать в этой ситуации - я все-таки не детектив и понятия не имею, что здесь можно придумать.— Привет.Девушка вскидывает голову, явно не ожидая моего к ней визита. Окидывает меня крайне недружелюбным взглядом, но вежливо приветствует в ответ удивительно мягким милым голоском. Единственная девушка в компании, с которой у меня не было конфликтов, это телохранитель из нашей вполне дружной братии. Ну и Адора, с которой я виделась всего пару раз, и которой просто нет дела до стаффа и всяких интрижек в нем. Девушки же из стаффа меня вполне очевидно недолюбливали. Но я не обижалась: мне не особо-то и хотелось с ними дружить. Не люблю лицемерие, которое здесь считают просто нормой поведения на работе.— Что делаешь? — Я выразительно опускаю взгляд на ее телефон с открытым чатом какао ток. Девушка тут же гасит экран и прижимает гаджет экраном к себе.— А тебе какое дело?Я легкомысленно пожимаю плечами в ответ.— Да так, просто. Не опоздаешь? Мы и так задерживаемся, вещи еще собрать надо.— Я все собрала. — Она подозрительно щурится, испепеляя меня взглядом. — Это все, что ты хотела сказать?Я деловито прячу руки в карманы брюк и чуть сокращаю дистанцию, практически возвышаясь над девушкой, что с моим ростом не так уж и просто: везет, что некоторые кореянки еще ниже.— Ты же Соён, верно? Я тебя помню. Ты, кажется, еще летом пришла в компанию работать?— Да, вместе с тобой. — Высокомерию в ее взгляде я даже невольно позавидовала. — Ты меня в чем-то подозреваешь?— А тебе есть, что скрывать? — Выразительный кивок на нервно сжимающие телефон пальцы, — иначе с чего бы тебе его так прижимать?Девушка раздраженно отдергивает телефон от груди, сжимает до побелевших костяшек в опущенной руке и сама вдруг подходит ко мне почти вплотную.— Не лезь в то, чего не понимаешь.Я опускаю взгляд, разглядываю чистое холеное лицо вблизи, чувствую приятный фруктовый аромат, исходящий от девушки, и едва улыбаюсь уголками губ.— Ты сейчас говоришь, как преступник.— Что за бред! Ты что, решила в детектива поиграть?Ну, попытаться хотя бы.— Ты ведешь себя странно, Соён.Девушка смотрит мне прямо в глаза, и в какой-то момент, я начинаю переживать, как бы она не кинулась мне их выцарапывать. От нее исходит скрытая ненависть.Кореянка склоняется ближе к моему уху и почти шепотом чеканит:— Ты иностранка. Ты здесь чужая. Отстранившись, она отступает на шаг, и вновь смотрит прямо на меня. — Если кого и стоит подозревать, так это тебя.— Я здесь уже полгода и ни разу не подвергла сомнениям свою кандидатуру.Соён лишь насмешливо фыркнула.— Ты можешь хоть год здесь проработать и блестяще себя показать, но ты все равно останешься здесь чужой. И первой, кого в чем-либо заподозрят. Так что не лезь, если хочешь здесь еще поработать.Я бросаю взгляд через плечо вслед уходящей девушке и не замечаю, как сильно сжимаю в карманах кулаки. Обиду перебивает усиливающееся чувство тревоги.

Кажется, у нас есть первый подозреваемый. И, возможно, даже я.