Действие 16. Лапка на удачу

Позже неизменно наступает тот момент, когда розовая пелена перед глазами рассеивается.И уже не смотришь восторженно на айдолов так, будто они выпрыгнули из параллельного мира, являя собой созданий неземных и едва реальных.

Очарование, которое длится удивительно долгий промежуток времени, все же дает слабину, и ты вдруг с удивлением начинаешь оглядываться вокруг.

А вокруг обычные люди.

Со своими тараканами, недостатками, скелетами в шкафу.И порой лучше знать эту их внешнюю сторону — когда вышколенный образ и картинка. А за него не заглядывать.

Я ошиблась.

Хотелось бы оправдаться, что все из-за работы, но я не могу лукавить сама себе: мне просто было любопытно и... необходимо заглянуть за эти маски.В какой-то момент я испугалась, что создала себе образ, поверила в него и обманулась. Что мир не такой, и надо дать себе отрезвляющую пощечину.Я ошибалась, ожидая (надеясь?) увидеть за маской такую же черноту, подлость, вопиющее самолюбие — все, что характеризует закрепившегося в шоу-бизнесе артиста. Ну не может быть, чтобы его не испортила слава!Деньги, признание, обожание миллионов — слишком огромная волна, которая может снести и тебя, и все твои принципы разбить в щепки.

Но в этой тьме я нашла все то человеческое, что есть в каждом из нас: те же человеческие комплексы, страхи, растерянность перед огромным миром и своей жизнью.Неизменный повторяющийся вопрос: что делать дальше? Для чего нужно жить? В чем смысл? Призвание?Хотя, с призванием мы, кажется, уже определились...

Удивительно было обнаружить, что это не просто люди с заученной манерой поведения и прижившимися образами (хотя, так бы мне жилось намного проще) — о нет. Оказалось, что это повзрослевшие чертовски привлекательные мужчины, которые прекрасно знают человеческую психологию и умеют мастерски манипулировать целыми толпами.И даже злиться трудно на их очарование.

Черт, как же проще жилось, когда они были маленькие...

А теперь что?

Как прикажете реагировать на Чонгука с чупа-чупсом во рту? Кто вообще придумал эти адские конфеты?!Я хорошо помню их нашумевший клип, преисполненный всевозможных соблазнов: мальчики очень доходчиво желали донести до зрителя свою мысль о трудностях взросления и выбора, но в итоге в эти соблазны и грехи зрителю срочно хочется окунуться самому, потому что ну вы вообще видели этого Чонгука на качелях?Этот подросток, призывно томно щурящийся на меня через экран, эротично облизывал палец и не вызывал ни одной приличной мысли.И благо, можно было себя успокоить мыслью «ничего, он маленький», закрыть крышку ноутбука и пойти нервно запивать увиденное чаем. Покрепче.Но теперь этот гаденыш вырос! И сейчас этот инкубище не просто неприлично развалился передо мной на диване, словно он тут один — он именно возлежал на нем, ни больше ни меньше.

И сосал этот чертов чупа-чупс.

Иногда даже вынимал его изо рта и сладко причмокивал влажными порозовевшими губами. Из-за этой чертовой конфеты у него поди и губы, и язык приторно-сладкие...Так, стоп, о чем это я?!

Макнэ так увлечен беседой, что (к счастью) не замечает мой голодный взгляд в его сторону. А Тэхен с Хосоком слишком зациклены на пострадавшем младшем, пытаясь всячески проявить к нему внимание, дабы он не чувствовал себя паршиво.В комнате, где крутилось много людей из стаффа, я вдруг почувствовала, что и сама сливаюсь с ними. И мальчики тоже перестали обращать на меня внимание.С одной стороны — интересно наблюдать за ними: расслабленными, естественными; с другой — внутри неприятно покалывает мой уязвленный ребенок-эго: я ведь ближе. Наверное, почти как природнившиеся менеджеры.Чонгук будто чувствует это мое желание внимания, и вновь с аппетитом вбирает чертову конфету в рот. Да так медленно — высовывая влажный розовый язык, что пальцы поджимаются не только в кулаках, упираясь худые в колени, но и на ногах.

Вот просто... кто с таким лицом вообще обсуждает мелизмы хеновского сольника?!От возмущения уже хочется его разгрызть (чупа-чупс, не Чонгука).— Чонгук, а ты можешь не делать ТАК? — Наконец не выдерживаю я, тут же обращая на себя внимание всей троицы. Судя по глазам Хосока, он догадался, что здесь не так, и очень старался сейчас не ржать. Получалось так себе — я его раскусила.Макнэ лайн, видимо, оказался менее догадливым. Тэхен, как всегда, существовал вне времени и пространства, а Чонгук просто шкодливо в своей манере улыбался.— Как не делать? — Уточняет он, и делает ЭТО еще более выразительно.

Чонгук. Милый, скромный, застенчивый мальчик. По-щенячьи восторженный, по-ребячески любящий. А еще смышленый, старательный и очень трудолюбивый.Этот милый мальчик, гордость каждого родителя страны, просто сидит сейчас и показывает такой мастер класс, что порно мне уже не надо.

Чонгук, ты не помогаешь!!!

— Нуна, о чем задумалась?

О том, как нехорошо читать фанфики.

***

Состоянием Чонгука, казалось, были обеспокоены все.Сложно описать, с какими эмоциями ребята отреагировали на новость о том, что макнэ не сможет выступать. Я боялась, что это очень подкосит его ментально, настороженно наблюдая, как парень сидел с каменным лицом, невидяще уставившись в пол. Он недовольно, в своей манере сжимал губы и будто мысленно уговаривал себя на что-то.Я думала, он будет плакать. Но он был подозрительно тих, отдавая эту звенящую стеклянную тишину собравшимся в комнате, и, черт возьми, лучше бы он плакал. Лучше бы ругался, возмущался, что-то доказывал, упрямо по-мальчишески просился на сцену — что угодно, но не был таким стеклянно-тихим.Это самая пугающая и опасная тишина — когда внутри хрупкой человеческой оболочки сгущается чернота; зреют мысли — мысли неправильные, съедающие изнутри, разрушающие.

Лучше бы он упрямился.

Но Чонгук лишь предпринял слабую попытку попроситься выступать со своим «я в порядке», и, получив твердый отказ Намджуна, тихо поник.Смотреть на него... больно. Я уговариваю себя, что травма не такая уж серьезная — мы все себя уговариваем; что он поправится и сможет снова выступать как и раньше. Надо только сейчас поберечься. Немного подождать.

***

В голове панически бьется «нет, нет, нет», вперемешку с чертыханиями, пока я стою у сцены с охраной, перед ограждением и, задрав голову, наблюдаю за происходящим на сцене.Мальчики переключились — у мальчиков все хорошо. Только Чонгук чуть надломлено улыбается. В прищуренных глазах — звезды и толика старательно подавляемой грусти.Он повторяет, что все хорошо, поет, прикрывая глаза. Сейчас — будто даже больше от души, чем раньше, выплескивая всю энергию в танце и намерении поставить зал на колени.

Сейчас поет душа, оказавшись обездвиженной и посаженной на стуле.Перед глазами — огромная площадь, простор. А ты прикован к металлической площадке. И с молчаливой тоской наблюдаешь, как твои братья свободно бегают у светящегося моря, не ограниченные в движениях.

Пожалуйста, держись.

Все будет хорошо. Потерпи. Воспринимай это как урок.Пой душой — теперь ты знаешь, как. А не слепо следуя воле лидера, снова и снова перезаписывая «Эйфорию», пока он не услышит то самое пение. Закрадываясь в душу, вознося ее высоко над кронами. Широко расставив руки и подставляя лицо ветру.В наслаждении закрывая глаза, как сейчас. Утопая, растворяясь в песне.Как сейчас.

Как счастливо светятся твои глаза, окидывая фиолетовое море — тысячи звезд, сквозь дождь сверкающих конфетти.

Сохранись в этом моменте.

Пожалуйста.

Он все-таки не выдерживает к концу и плачет.Ребята бегают по сцене, заставляют зал кричать и подпрыгивать в бит грохочущей музыки — не сразу замечают, что произошло. И зал не сразу понимает: Чонгук сидит, согнувшись на стуле, и прикрывает лицо полотенцем — одним из тех, которые им выдают, чтобы промокнуть лицо. Его руки напряжены, пальцы судорожно сжимают белую мягкую ткань.— Нет-нет-нет, черт...Я нервно срываюсь с места в его сторону, но через пару метров растерянно замираю.Не выбегу же я на сцену. И не буду кричать.Намджун и так холодно на меня смотрит с тех пор: выходки посреди шоу окончательно лишат меня шанса на примирение.

Моей руки касается широкая горячая ладонь, и я рефлекторно поворачиваюсь в сторону. Седжин стоит рядом, предостерегающе перехватив мою руку. Он тепло щурится и успокаивающе улыбается, позволяя мне самой вцепиться в него.Я вновь перевожу взгляд на сцену, в волнении цепляясь пальцами за его куртку. Неладное ребята будто и не замечают, отойдя слишком далеко и увлекшись взаимодействием с залом. Оно и понятно: шоу должно продолжаться, публику нужно хорошо разогревать (а иногда хорошенько прожаривать, судя по действиям Хосока), и непрофессионально было бы прерываться, но... Чимин находился недалеко, и, проходя мимо, замечает мой обеспокоенный взгляд.Он несколько озадаченно проследил за ним, и спустя секунду наконец сорвался с места. От сердца сразу отлегло: я даже перестала так нещадно сжимать в кулаке ткань мужской куртки — Седжин мужественно терпит, с отцовским снисхождением поглядывая на новоиспеченного восьмого ребенка Бигхит.Он дарит ощущение защиты, успокаивает, пока толпа вокруг иррационально взволнованно вздыхает и воет. Заметили.

Я слово нахожусь в фильме, на первых неудобных рядах: вынуждена терпеть оглушающие звуки — грохочущую над ухом рядом музыку, задирать голову до боли в шее, чтобы рассмотреть, что творится на экране — на высоте сцены.

У корейцев есть чему поучиться. В первую очередь — такой чистой детской любви и тактильности, не скованной общественными нормами и штампами, стереотипами и возрастом. То, как эти люди без задней мысли бегут друг к другу, чтобы утешить, обнять, стереть нежно — пусть и немного неуклюже, мокрые дорожки на щеках, каждый раз разбивает мне сердце. Заставляет внутри осязаемо болезненно сжиматься от окатывающей с головой нежности и искренности.Трудно поверить, не увидев это воочию. Как они улыбаются самой искренней из своих улыбок в ответ на слезы, на искаженное от плача лицо. Взлохмачивают волосы, похлопывают по плечу, потирают шею. Заглядывают в глаза — снизу вверх, без превосходства, а наоборот, как щеночек: заискивающе и дружески.

Мы все ошибаемся. Боимся. Творим что-то глупое, абсурдное. И это нормально: мы живем, мы бесконечно учимся и получаем опыт. И уже наше решение — принять этот опыт или игнорировать и повторять одни и те же ошибки.Мы не идеальны и допускаем ошибки — мы люди. Это нормально, это природа, пусть порой мы сопротивляемся многим ее аспектам, пытаясь идти на поводу чьего-то мнения и вылепить из себя идеальную машину.Но ошибаться — нормально. И быть слабым — не грех.

Я невольно цепляюсь взглядом за идущего по краю сцены Тэхена. Он окидывает задумчивым, чуть рассеянным взглядом живое светящееся море за сценой, и тепло улыбается. В его глазах отражаются сотни огней, сверкают серебром, переливаются так, что в какой-то момент начинает казаться, будто певец едва не плачет, сдерживая подступившие к глазам слезы.Он опускает взгляд, будто чувствует присутствие, и его губы растягиваются шире. Я, сама того не замечая, начинаю улыбаться в ответ на успокаивающую улыбку.

И эти мальчишки — тоже люди. Они так же ошибаются, боятся, пытаются понять этот мир, себя, жизнь. Так же растеряны. Но все-равно идут вперед, трепетно держа в руках такую редкую, принимаемую за слабость, доброту и нерастраченную безусловную любовь.

Помимо извечной борьбы и бега сломя голову за новыми целями — что угодно, лишь бы не чувствовать себя потерянными от незнания, что делать дальше, они еще хотят созидать.

И это самая большая ценность в нашем мире.

***

— Чонгук-а, — наконец прорываюсь я к младшему после традиционных закулисных фото.Все уже начали разбредаться по своим углам, готовясь к отъезду в отель. В воздухе больше не чувствовалось того напряжения и суеты: люди ощутимо вымотались и теперь вяло сновали туда-сюда, собирая вещи.Парень устало развалился на диване, перекатился на живот и увлеченно листает ленту в телефоне.— Чонгук!На непривычное обращение он наконец реагирует и вопросительно вежливо поднимает голову, уставившись своими глазами-звездами снизу вверх.Его настроение и моральная измотанность буквально чувствуются кожей: сложно будет убедить парня в том, что он, наоборот, начал отлично справляться. Но попытаться стоило.— Ты отлично пел сегодня.Звезды моментально тухнут — взгляд становится рассеянным, и парень с вежливой улыбкой, пробормотав «да, спасибо», вновь опускает голову. Я с болезненным сочувствием наблюдаю, как он сверлит экран взглядом с плохо скрываемой злостью — на себя самого.— Я серьезно. Ты как вообще со старшими себя ведешь?! — Шутливо возмущаюсь, напоминая младшему об обещанных воспитательных... мерах.Я бесцеремонно сажусь на диван, сдвигая Гука к спинке, и скрещиваю руки на груди.Чонгук подозрительно косится на меня, после на то, насколько близко я сейчас нахожусь к своей угрозе, и неловко пытается перевернуться на бок, но замирает, оценивая, какую из драгоценных частей мужского самоопределения ему сильнее жалко.

Он так и не может определиться, ворочаясь туда-сюда, напрочь забыв, что я сейчас вопросительно слежу за его манипуляциями.Спустя минуту я уже не выдерживаю и прыскаю от смеха. Чонгук запоздало понимает, что я раскусила его нехитрые мысли, и смущенно улыбается, утыкаясь лбом в подлокотник дивана.— А-а-айщ...— Дурак, — смеюсь я и запускаю пальцы в его шевелюру, мягко надавливая на голову и взлохмачивая темные отросшие вихры. — Не стригись. Тебе идет.Парень подобно щенку смотрит в ответ разомлевшими глазами, опустив телефон экраном вниз. Отвлекся, забылся. Я невольно начинаю улыбаться, расчесывая пятерней спутавшиеся пряди. Такие мягкие и блестящие — сложно устоять и не зарыться в них пальцами. Но Чон позволяет.— Ты правда пел гораздо лучше, чем раньше. Не отвлекался на хореографию, а сосредоточился на вокале. Разница ощутима. Серьезно, подумай об этом.Чонгук расслабленно вздыхает. Я убираю руку и замечаю, как взгляд макнэ смягчается: становится задумчивым и внимательным. Он молчит, заинтересованно смотрит в ответ, а в огромных глазах вновь одна за другой вспыхивают звезды.— Чем злиться и расстраиваться, лучше поработай над другим. Тебе еще есть, куда развиваться. А пока, — я встаю с дивана, и разворачиваюсь к Чону, — тебе нужно на свежий воздух проветрить мозги. И снять новый материал.— Я не хочу.Упертость к младшему вновь возвращается, и мне его уже хочется треснуть. Ну что за мелкий засранец! Сам же знает, что ему это нужно, но упирается, как... Как все мужики, впрочем.Я сдержано выдыхаю и стараюсь звучать миролюбиво:— Тебе нужно больше материала. К тому же, я тоже хочу поснимать. Если нас вдвоем пустят, конечно... — прикусив губу, уже тише добавляю.— Ты все еще беспокоишься об этом? — Чон усмехается, — Ты в курсе, что тебя считают одним из надежных и исполнительных сотрудников?Чего?Я вдруг удивленно замираю, пытаясь переварить его слова: не ослышалась ли? Чонгук щурится, почти лукаво, смотрит пристально снизу вверх, чуть склонив голову и облокотившись виском на скрещенные руки.— Ты спасла Чимина. Дважды. Спасла меня. Не принижай себя. Ты хорошо справляешься.Надо же... Я открываю и закрываю рот, не зная, что сказать. Я столько дней винила себя, принижала, уничтожала саму себя раз за разом, свято веря, что могла бы и лучше — должна быть лучше. А я нелепость и обуза. Подвела людей, не оправдала ожиданий...Черт, эти мысли доводили меня до исступления, заставляя пару ночей съеживаться на кровати в почти воющий от безысходности клубок, отчаянно зарываться пальцами в волосы, чтобы заглушить эти мысли. Прогнать, вытряхнуть, хоть немного забыться.

Когда слишком долго прокручиваешь событие в голове — начинает казаться, что все вокруг тоже на нем зациклены. И так же видят тебя виноватым.

— Что вы тут делаете?Зычный голос лидера вырывает из водоворота мыслей, сосредоточивая чувства на настоящем. Я оборачиваюсь через плечо, на секунду забыв даже, что между мной и Намджуном образовалась негласная ледяная стена.Мы с тех пор не разговаривали, но, видимо, стоило: поединки взглядами ни к чему хорошему не приводили.Ким окидывает меня быстрым взглядом, и тут же переключается на макнэ: — Все уже собрались, нам давно пора выходить. Чонгук, одевайся.Младший в ответ вздыхает смиренное «да, хорошо», и неторопливо встает, стараясь как можно меньше тревожить движением травмированную ногу.Помощь никто не предлагает: парень вне сцены спокойно передвигается на своих двоих. Только прихрамывает слегка, и за ним чаще наблюдает кто-то из хенов, вовремя осаждая норовящего побегать макнэ.Как ни странно, но только бантаны могут его усмирить, стафф же будто боится лишний раз поперек что сказать. Не думаю, что это действительно страх: просто младший Чон никого не слушает.Но я все-равно не упускаю возможности наставительно бросить проходящему мимо парню:— Сходи погулять! Воздухом подыши.Я невольно начинаю напоминать себе свою же бабушку, выпинывающую внуков из телевизора подальше на улицу. А мы бы и с радостью, но мультики по расписанию сами себя не посмотрят.— В форточку подышу, — доверительно шепчет мне Гук и, выпрямившись, направляется к двери.Я усиленно давлю в себе язвительное парирование, что в форточку он не подышит, а выйдет, если продолжит выеживаться.— Мне нужно поработать над песней, — ни к кому конкретно не обращаясь поясняет он, развернувшись вдруг на пороге. Я слышу знакомые легкие шаги: в нашу сторону идет Чимин, и, кажется, еще один человек.— Ну и сиди там! — Успеваю бросить напоследок прежде, чем в дверном проеме показались хитрые лица Чимина и Хосока.Чонгук победно улыбается непонятно чему, разглядывая застывшую меня посреди комнаты. Джун явно тоже не понимает, что происходит, и вопросительно изгибает бровь, обводя взглядом хаотичный лайн.Наступает тот опасный момент, когда эти люди начинают кучковаться вместе и превращаются в пороховую бочку: вот-вот рванет, и даже лидер не знает, когда. И это настораживает.Возможно, поэтому он старается нас вечно разогнать?— В чем дело? — Голос лидера все еще звучит уверенно, но не предвещает ничего хорошего. Для нас с Джуном, чувствую.Догадки подтверждаются, когда в ответ нам синхронно расплываются в широких улыбках.— Хен, помнишь, ты говорил, что конфликты подрывают ментальное здоровье всей команды? И выгонял виновников за дверь?— Что... Чонгук!— Так вот, пока вы не подержитесь за руки и не помиритесь — вы из этой комнаты не выйдете, — поспешил огорошить Чимин, пока Ким не кинулся на них разъяренным тигром.А он кинулся, но тут же едва не врезался в торопливо захлопнувшуюся перед носом дверь. Зашипел, подергал очевидно заблокированную ручку под приглушенное шкодливое хихиканье.— Что вы делаете?! Откройте!— Не откроем, пока не помиритесь.— Не говори глупостей, мы не в ссоре! Мы опоздаем!— К кровати ты не опоздаешь, хен.Заливистый смех окатывает коридор по ту сторону. Я, все это время шокировано наблюдающая за развернувшейся сценой, все же не выдержала и прыснула от смеха, тут же зажала рот и запоздало попыталась отвернуться, но было уже поздно.Намджун обернулся и прожег меня своим драконьим взглядом, предвещающим угли и горящие стены.— Быть лидером весело, говорили они... — Я рефлекторно пытаюсь переключить внимание Кима на что-нибудь, кроме себя, в эгоистичной, но оправданной попытке спасти собственную шкуру.Намджун вдруг выгибает брови:— Правда? Занятно, мне никто об этом не говорил.Я запоздало замечаю, что продолжаю широко весело улыбаться, почти смеюсь, но парень почему-то больше не раздражается, а будто перенимает мою открытость. Чувствует, напитывается и успокаивается.

Так быстро переходить ко второй части бантаньего плана я не спешу, а наоборот, скрещиваю руки и удерживаю дистанцию, присев на подлокотник дивана. Намджун двинулся было в мою сторону, но растерянно замер, вмиг растеряв свою лидерскую ауру.— Слушай... я... — Он мнется, впервые не в силах подобрать слова. Даже вскидывает руки, ладонями вверх, как делает всегда, когда пытается ухватиться за мысль, перевести ее в слова, звук — нечто более «осязаемое». А я не перебиваю, смотрю с прищуром и выжидаю. Пусть во мне все еще остается обида, или это зловредный характер, но спасать положение Джуну я не хочу. Я считаю, что он все же был неправ.Он еще какое-то время борется, но после сжимает кулаки, поджимает губы и сокрушенно опускает голову.— Мне жаль. — Слова звучат на удивление твердо и четко. Ким поднимает на меня волевой взгляд и повторяет: — прости, я вспылил и перегнул. Я был неправ по отношению к тебе. Ты помогла Чонгуку избежать более страшной участи, чем...Ким вздыхает, на мгновение уводит взгляд в сторону, а после быстро заканчивает:— Я испугался. Поэтому сорвался на тебя.

Когда мы боимся за жизни наших близких, мы можем выражать наш страх злостью на них же. Знакомо.

Я какое-то время сверлю Намджуна пристальным взглядом, не позволяя себе так быстро растаять, и наконец сдержано роняю:— Поэтому ты начал читать «Breaking out of the Man Box»?Глаза парня становятся круглее. Он с таким неподдельным наивным удивлением таращится на меня, будто я ему сейчас, как гадалка, всю судьбу по ладони прочитала.— Откуда ты...— Ты ее периодически оставляешь в гримерке.То, что мне нравится коллекция намджуновых книг, я умалчиваю. Как и умалчиваю о фантазиях зависать в его кабинете и, развалившись на кожаном диване, перечитывать всю его необычную библиотеку.Намджун, кажется, смущается еще сильнее, бегает взглядом по полу, но ответов на потертом ковре не находит. Я же старательно прячу усмешку, совершенно не в силах контролировать эмоции, которые у меня бессовестно вызывают эти люди.— Я... м... ну, в общем, отчасти, да. — Наконец признается лидер с видом нашкодившего мальчишки. Черт, в такие моменты он действительно превращается в малыша Джуни, который снова случайно сломал имущество компании.Я все-таки не сдерживаю смешок и подаюсь вперед, выставляя вперед руку с оттопыренным мизинцем.— Мир?Джун усмехается, подходит под моим лукавым прищуром ближе, и цепляется своим мизинцем.— Мир.Я успеваю удивиться, насколько большие и длинные у него пальцы. Пока смотришь издалека, в сравнении с парнями не кажется, что они в целом настолько крупные.— Мирись-мирись, и больше не дерись, — я улыбаюсь все шире и пожимаю мизинец лидера. Вспоминаю далекое детство и только сейчас осознаю, насколько же странный это был стишок. — А если будешь драться, я буду кусаться. А кусаться ни при чем — будем драться кирпичом...Ким озадаченно хлопает глазами, не понимая ни слова.— Это что?— Ритуал по восстановлению дружбы.— Переведешь?Я перевожу, поражаясь тому, насколько вдруг сложно передать детский стишок другим языком.Брови Намджуна удивленно ползут вверх, исчезая где-то под густой челкой. Он слушает это живодерство с открытым ртом, и только спустя секунды выдавливает из себя, прокашлявшись:— Какое веселое детство у вас было... И как, работало?От этих слов я разражаюсь смехом, пряча лицо в свободной ладони; не замечая, как Намджун смотрит на меня: с застывшим взглядом и мягкой улыбкой. Но стоит мне притихнуть, все еще держа улыбку на лице, как он отвлекается и покачивает мизинцем мою руку.— Нуна, а охране с таким маникюром можно ходить?— Всмысле?— Ты же можешь поранить охраняемый субъект— Сейчас охраняемый субъект пойдет... спать.— А иначе что?— Придет злая нуна и укусит бочок.— Это тоже какая-то метафора?— Реальность.Мы напрочь забыли о времени, о том, что нам куда-то надо было спешить.Мы смеемся над глупыми подколками и продолжаем держаться за мизинцы. Не думала, что примирение и контакт в детском позабытом жесте может быть таким интимным и душевным.— Давай больше не ссориться.— Хорошо.— И не кричать.— Хорошо.— Обещаешь?— Обещаю.Мы смотрим доверительно друг другу в глаза, пропуская щелкнувший дверной замок и открывшуюся дверь.— Я слышал, вы смеялись! — Почти обвиняюще заявляет вошедший Чимин, и на секунду останавливается, со странной улыбкой наблюдая, как мы поспешно отстраняемся друг от друга и разрываем контакт. Наши переплетенные пальцы Пака вдруг особенно заинтересовали. — Значит, помирились?Мы улыбаемся и синхронно киваем. Совершенно неосознанно, как-то по-детски смущенно.Хосок, застывший в коридоре, издает короткий смешок. Чонгука нигде не видно, зато в проеме появляется Тэхен. Он обводит нашу троицу нечитаемым взглядом и задерживается на мне.— Что вы тут делаете? Вас все давно ждут.Мне почему-то становится смешно: возможно это нервное, или слишком хорошее настроение от того, что мы с Намджуном наконец-то помирились.Я наклоняюсь ближе к лидеру и почти шепотом доверительно говорю:— Ты смотри, лидер вырос.Намджун усмехается, оценивающе оглядывает Тэхена, а после опускает взгляд в пол, находя это забавным. А меня вдруг пугает странное, почти интуитивное желание столкнуть двух Кимов в борьбе за что-нибудь и посмотреть, что из этого получится. Мысль мне не нравится и я, к удивлению присутствующих, слишком резко срываюсь с места и быстрым шагом выхожу из комнаты.— Поедешь с нами, — встречается со мной взглядом Тэхен, но идти следом не торопится. — Остальные машины уже заполнены.Еще секунду я задерживаюсь на нем, не теряя зрительный контакт, но тут же киваю, возможно несколько нервно, и увожу взгляд в сторону. Отчего-то накатывает злость.

Я иду размашисто, поспешно, и, кажется слышу приглушенное озадаченное за спиной «что это с ней?»

***

Мой ненадолго воцарившийся покой нарушает агрессивно вибрирующий сообщением мобильник. Я страдальчески скулю, вздыхаю, перекатываюсь на живот, но все равно тянусь за гаджетом, уже съедаемая любопытством, что там может быть.

«Нуна...

мне плохо...»

Тэхен?!

Я на мгновение замираю, таращась на подсвеченный экран смартфона. В голове вихрем проносятся всевозможные, самые худшие (конечно же) сценарии разворачивающихся событий. И из всех этих сценариев очень хотелось бы, чтобы это был самый лайтовый — несварение желудка. Хотя это и маловероятно: стафф и мальчики предпочитают таскать «свою» еду с собой по всем странам. Привычка ли, большая любовь к родной кухне, или же банальная предосторожность во благо здоровья, ибо и без того хватает стресса и нагрузки на организм.

«???

Что случилось???»

Тишина. Тянутся долгие секунды, а я, кажется, уже физически ощущаю беспокойную складку между бровями.

«Вызвать скорую?!»

«НЕ НАДО СКОРУЮ!!!» — Прилетает мгновенно, и я уже совсем непонимающе таращусь в экран, но написать ответ не успеваю.После трагической паузы начинают сыпаться одно за другим сообщения:

«моя боль...

несколько

более эфемерна...»

Он пьян?..

«...

иди спать.»

Ответа не последовало. Я фыркаю, отбрасываю телефон и, подумав, пересаживаюсь за стол. Сон все не идет, и я уже не знаю, чем себя усыпить.

Я пробую читать, но буквы бессвязно расплываются перед глазами, не доходят до сознания, ускользают мимо. В какой-то момент я осознаю, что просто таращусь сквозь страницы, прокручивая в голове последние события и загадочную активность заскучавшего Тэхена. Она меня не настораживала и не пугала: я быстро привыкла к его так называемым «странностям», по факту не находя в его поступках ничего странного.

Телефон еще несколько раз завибрировал уведомлениями, которые я уже не смотрела, интуитивно зная, кто может усердно меня доставать в полуночное время.Вскоре воцарилась блаженная тишина, ничуть не помогающая впрочем сосредоточиться, или хотя бы захотеть спать. Чувствую, завтра я буду опухшая, помятая, и плотно сидеть на кофеине.

В не совсем блаженную тишину вскоре заскреблись, грубо вырывая меня из раздумий.Странный звук доносился со стороны двери, и этот факт тревожным сигналом выстрелил мне в голову.Чувствуя, как сердце начинает учащенно биться, посылая по венам электрические разряды, я медленно поворачиваюсь в сторону двери. Одобрительно пикнул код, щелкнул замок и ручка в лучших традициях фильмов ужасов медленно опустилась, выдержала драматичную паузу, прежде чем медленно открылась дверь.Я сижу, опустив одну ногу на ковер, готовая в любой миг сорваться, рефлекторно сжимаю в руке книгу, чтобы, если что, пустить ее жертвой самообороны, и напряженно вглядываюсь в черную высокую фигуру.В полумраке комнаты особенно ничего не рассмотришь, но ведь люди с плохим зрением зачастую узнают своих знакомых по походке и жестам.

Тэхен медленно проходит вглубь комнаты, небрежно захлопнув за собой дверь. Останавливается, окидывая взглядом номер, и заодно давая глазам привыкнуть к полумраку после ярких ламп коридора.Его взгляд профессионально отмечает каждую деталь в комнате: забытый на кровати светящийся уведомлениями телефон, равнодушная к телефону я, которая, сидя в углу комнаты за столом, предпочла переписке книгу. Судя по недовольно сжатым губам, выводы от общей картины ему не понравились.Вот только мой не совсем дружелюбный вид в двенадцать ночи его, кажется, совсем не смущал.— Ты не отвечаешь на сообщения, — не констатирует — буквально обвиняет он, подходит прямиком ко мне вплотную, сверля этим своим сценическим господским взглядом.— Возможно, я сплю. — Я не двигаюсь, только чуть запрокидываю голову, чтобы лучше видеть черные, затягивающие на дно глаза.Тэхен недовольно двигает челюстью, прожигает меня взглядом сверху вниз и обратно.— А если кому-то стало плохо? А если мне что-то угрожает?— Но ты цел и даже почему-то не пьян, — я кидаю книгу на стол, громко припечатывая свои слова. Я почти возмущена: какого черта ко мне среди ночи так беспардонно вламываются, да еще и в чем-то обвиняют?! Даже если это Ким Тэхен.Тэхен, ничуть не смутившись, тут же припечатывает следом: агрессивно шлепнув по поверхности пластиковой бутылкой. Тоник???Стараясь не думать, зачем он притащил с собой тоник, я вновь перевожу на него несколько ошалевший, но все еще твердый взгляд.Это было настолько неожиданно и громко, что я вздрогнула и едва подавила желание соскочить со стула. Броня дрогнула, дала трещину, и младший Ким это заметил.А теперь я почти покорно смотрю в немигающие черные глаза хищника, ожидая, что в следующую секунду меня точно сожрут.

— В чем дело?