Хищник

    Когда разлепляются веки, я не сразу понимаю, что произошло. Голова гудит, в носу скопилась противная слизь, что мешает улавливать запахи, кто-то с упорством скребется в горле, а под спиной вместо моего холодного паркета обнаруживается матрас одной из раскладушек. Потолок плывет размытым белесым небом, и я вдруг замечаю протекающее отверстие. Но сил не хватает. Не могу встать, чтобы чем-то закрыть эту щель. Неужели у меня закончились силы? Сон затуманивает мне разум. Хочется выть и лежать на боку, завернувшись в одеяло. Но сил моих хватает лишь на сдавленный хриплый стон и переворот.    – Ой, ты проснулось, – слышу я знакомым голосом.    Да ладно. В самый неподходящий момент.    – Чего тебе, полуночник? – вяло и недовольно спрашиваю я.    Из-за стены вылезает лохматая темноволосая голова. Тело под ней в чьем-то черном свитере с белой картинкой, которую я не могу рассмотреть из-за наплывшего сонного тумана. Задумчивые угольки глаз, какой-то незнакомый термос в руке, босые ступни. Лейтль несет мне этот самый термос, глядя под ноги.    – Ты заболело, – сообщает оно. – Так что, пожалуйста, посиди хотя бы день дома.    – Я?! Серьезно? Да не могу я заболеть, говорю же. Еще супом меня напои, заботливая хозяюшка.    Его глаза смотрят сочувственно и грустно. Термос опускается на стул возле моей раскладушки.     – Что ты вообще здесь делаешь? – ядовито уточняю я. – Разве ты не живешь теперь на дереве, вместе с тем рыжим друидом?    Оно моргает с недоумением. Но как будто тут же вспоминает что-то.    – Что? Конечно, нет, я там не живу! Мне показалось, что тебе захочется спокойно выспаться перед рабочим днем, а еще Верьему было бы, наверное, одиноко до ночи сидеть в новом доме.    – Ну да, конечно. Будет одиноко разбирать свои записи. С одиноким фанатичным видом. И потягивать свой одинокий чай, одиноко наслаждаясь одиночеством.    – И откуда в тебе все это, – тихо говорит Лейтль. – Но мне правда жаль. Извини. Это было неправильным решением, я понимаю.    – «Неправильным»... – бормочу я. – Да как вообще можно быть таким правильным? Тебя самого не тошнит?    Оно усмехается и отвинчивает колпачок термоса.    – Верьем же сам сказал, что это из-за длительного лежания в коконе. Это не моя вина.    – Ничего себе, – я откидываюсь на подушку. – Даже в твоей излишней правильности не твоя вина. И вот как это расценивать, позволь спросить? Это хуже для твоей репутации, или наоборот, так стало только правильнее, если не твоя воля в правильности?    Оно смеется и жмет плечами. Из термоса тихо течет горячая жидкость.    – Я заболело, – шепотом повторяю я, прикрыв веки.    – Есть вероятность, что ты умрешь, – отмечает Ненависть, проходя мимо и что-то пожевывая.    Здорово. Теперь у меня еще и галлюцинации.    – Минутку, – говорит Лейтль и разворачивается к ней, тем самым отменяя галлюцинации до следующего раза. – А что ты вообще делаешь в нашем доме?    – Моем доме! – моментально поправляю я.    Она заставляет нас ждать, задумчиво дожевывая то, что стащила на кухне. Подходит к дивану, складывает руки на спинку.    – Случилась революция, – наконец говорит Ненависть. – Я больше не у власти. Ищу в этом доме пристанища.    – Сочувствую, – говорит Лейтль своим несерьезным тоном. Но не усмехается, это было бы слишком грубо.    – Благодарю, – белые жесткие волосы свешиваются в кротком поклоне, больше напоминающем кивок. – Но не думаю, что они долго продержатся там без меня. Шатуны-короли – это настоящая катастрофа.    – Может быть, кто-то обратит на меня внимание? – раздраженно напоминаю я о себе. – Я тут вообще-то больное!    – Ой, точно! – наигранно спохватывается Ненависть. – Я уже говорила, что ты можешь умереть?    – Да не умрет оно, – напористо возражает Лейтль. – Это же просто простуда.    – А если умру, переродишься в меня? – с усмешкой уточняю я.    Оно почему-то краснеет и не отвечает.    Ничего не нахожу лучше, чем схватиться за колпачок из-под термоса и высосать бульон.    – Ты серьезно именно сегодня пришла и попала в дом? – спрашивает Лейтль, стараясь сменить тему.    – Ну да, – Ненависть перекладывает руки и водружает на них пятнистый подбородок. – А вы что думали, я тут все время шпионила за вами, пока не подвернулся шанс помочь? Это не совсем в моем стиле.    – А у тебя случайно нет фотоаппарата? – иронизирует Лейтль.    Ненависть мотает волосами. Со скучающим видом кладет голову набок. Протяжно зевает.    – Ну и как ты проникла? – все же спрашиваю я, потому что знаю, что она этого ждет.    Приподнимаюсь, чтобы было видно не только потолок.    – Я же знаю, где у тебя запасной ключ, – самоуверенно отвечает Ненависть.    – У меня нет запасного ключа.    – Хорошо, я же знаю, как пользоваться отмычками.    – Да ты в жизни ни одной не видела!    – Ладно, ладно, – недовольно соглашается она. – Я знаю, какое окно открывается.    – А вот это уже походит на правду, – говорю я и перевожу взгляд на Лейтль у кровати, – А ты здесь откуда?    Оно выуживает колпачок у меня из рук, и наливает туда еще бульона.    – Ты дверь не запираешь, если дома. Если дома только ты.    – Вот так, – меланхолично качает головой Ненависть. – Кому-то приходится лезть на второй этаж, чтобы проникнуть в окно, а кто-то просто раскрывает незапертую дверь.    Жизнь жестока и выбирает себе любимчиков.    – Как будто ты бы не воспользовалась возможностью залезть в окно, если бы пришла раньше моего соседа и знала бы, что дверь открыта, – упрекаю я.    – Воспользовалась бы, – кивает Ненависть. – Но я хочу иметь все возможности.    Мы еще некоторое время молчим. Она смотрит на нас из-за посеревшей ткани толстовки. Мы смотрим на нее напрямую. Я – оперевшись на подушку, Лейтль – вполоборота, с термосом и колпачком в руке.    – А, – вдруг говорит она и отлипает от дивана. – Точно, вам же надо поговорить о какой-то фигне, из-за которой у вас Дух Леса валяется больной без обоняния. Точно, точно, прошу прощения.    И она исчезает на кухне еще до того, как я успеваю возразить. Лейтль неловко переводит на меня взгляд. Виновато улыбается, протягивает колпачок. А я теряюсь. Никаких запахов, только забитый нос. Что это вообще могло значить? Эта его кривоватая улыбка и протянутый колпачок.     За окном льет. Серая сплошная стена. Вообще, я люблю сидеть в дождь дома, если есть свет. Но сейчас мне неуютно, как будто мы под открытым небом, без намека на крышу.    – Так значит, мы могли вылезти из одной ямы... – тихо говорит Лейтль и прячет взгляд в складку моего одеяла. Как всегда, сказать что-то невзначай у него получается ужасно наигранно. А использовать нашу местную фразу про ямы – и того хуже.    – Слушай, – замученно вздыхаю я. – Ты можешь представить мои привычки и характер в твоем теле?    Лейтль вздрагивает и глядит как-то растерянно.    – Ну... да, – отвечает оно и само пугается от осознания.    – Вот и успокойся.    За эту секунду в его голове, скорее всего, как всегда пронесся огромный монолог, включающий какие-то наблюдения и новые понятия. Что-то, о чем я точно пожалею в будущем, потому что такие лица не бывают у тех, у кого в голове пустота. Но мне никогда не узнать, что там оно себе внушило, так что приходится довольствоваться лишь его опешившей мордочкой.    – В любом случае, – бодро добавляю я. – Если мы найдем тебе какую-то способность за сезон, представлять всякие ужасы вроде моей сущности, спокойно разгуливающей в твоем теле, не придется. Утрем нос Верьему, скажем, что он заблуждался. Триумф победы и какая-нибудь новая способность, с которой тебе мучиться всю эту жизнь. Интересно и утомительно.    Лейтль слабо улыбается. Долго вдыхаю воздух, но из носа вырывается только сопение. Ничего не чувствую.    Оно распрямляется, завинчивает термос и собирается уходить, но возвращается Ненависть.    – На, не заблудись в наших мирских эмоциях, – говорит она и что-то бросает. Я сцапываю это что-то, еле угадав, куда оно прилетит. В руках оказывается лекарственная коробочка со стертой надписью. Почти полностью синяя, если не считать эту самую стершуюся надпись в белом облачке. Отколупываю верхнюю стенку и выуживаю спрей для носа. Прыскаю. Жмурюсь, ожидаю своего обоняния.    – Дарю, – щедро заявляет Ненависть, когда я протягиваю коробочку обратно, приоткрыв один глаз. – У меня такого навалом, забирай.    – Шатаешься в Пустынных Местах без шатунов? – уточняю я, запихнув подарок под раскладушку.    – Нет, – усмехается она и возвращается к своей позиции за спинкой дивана. – Сунусь я туда одна, конечно. Этого еще не хватало.    – Хочешь, высосу твоих неприятных воспоминаний, чтобы ты смогла добыть мне еще магических зелий? – предлагаю я самым заманчивым тоном, какой только могу обнаружить в своих умениях.    – Ничего ты не высасываешь, чудик, – отрицает она. – Только делишь.    – Я понятия не имею, о чем вы говорите, но звучит мерзко, – заявляет Лейтль и уходит на кухню, покачивая термосом в руке.     Мы молчим и ждем его возвращения. Обоняние потихоньку возвращается, но чувствовать позволяет только сильные запахи. Поэтому каждая ноздря забита дождем, мокрой травой и бульоном. Ароматы эмоций ускользают, а аромат Лейтль совершенно неразличим, хоть оно и находится в двух шагах, на кухне.    Ненависть перебирается на само сидение дивана. Закидывает ногу в высоком ботинке на спинку, упирается руками и выпрямляет их, подпрыгивает и опадает уже с лицевой стороны. Ботинки покачиваются на подлокотниках, алея шнуровкой. Я устало закрываю глаза. Никто в этом доме не уважает правила об обуви.    Стучат шаги босых стоп, что аккуратно минуют траву с улитками. Приоткрываю веки. Теперь могу отчетливо рассмотреть картинку на свитере Лейтль. Это белая странная птица с узкими крыльями. Безголовая и сплошная, вся в маленьких точечных окошках на боках. Ее хвост похож на рыбий, но с третьим вертикальным плавником. А под крыльями прячутся два непонятных цилиндра. Очевидно, свитер этот Верьема. Не только из-за странной птицы, но и из-за того, какой он огромный. Накрывает колени Лейтль широкой черной лентой подола. Рукава привычно подвернуты. Лейтль выглядит даже забавно во всем этом черном одеянии, лишь с белеющей птицей на свитере и босыми ступнями.     Снова приподнимаюсь, запихнув под спину подушку. Мне несут чай. Заботливо так несут, как будто глоток горячего напитка спасет мою жизнь. А я и не возражаю, что само по себе удивительно.    Кружка опускается на стул, Лейтль садится на корточки. Принципиально меня не разглядывает, а выразительно смотрит в сторону дивана. Ненависть эту выразительность игнорирует.    – Так отчего, думаешь, ты заболело? – спрашивает она, с задумчивым видом глядя в потолок.    – Даже не знаю! – отзываюсь я и тянусь к горячей кружке. – Может быть, потому что спать в луже было не самой моей светлой идеей?    – Значит, самоочищение в дожде тебе не помешало?    – Чего? – недоуменно переспрашивает Лейтль.    Я замираю и отставляю кружку. Но не успеваю ничего сказать. Ненависть мигом переворачивается на диване и садится, глядя на Лейтль.    – Ты никогда не замечало, что оно постоянно пропадает, когда за окном льет как из ведра? – спрашивает она, кивнув на меня.    – Ну да, – с искренним непониманием отзывается Лейтль. – Оно же работает.    – Началось... – горестно пародирую я Явление и откидываюсь на подушку.    – Нет, – с ухмылкой говорит Ненависть. – Оно и по выходным иногда сматывается в дождь. Не замечало? Просто объясняет все какой-то дурацкой причиной вроде «Мне надо закопать амулет до равноденствия» и сбегает.    – Точно, – вспоминает Лейтль. – И что это все значит?    – А еще душ у него всегда свободен, – продолжает подсказывать она.    Я яростно мотаю головой. Но Лейтль все равно не улавливает. И Ненависть уже не остановить.    – Да просто моется оно в дожде, – заканчивает она и весело скалится.    Кидаюсь в нее подушкой. Подушка летит, минуя лохматую голову Лейтль, и прилетает прямо в жесткие белые волосы. Ненависть шуточно ахает и падает вниз головой, свесившись к полу. Повисает ее белая рука в череде пластырей и синяках. Нога закинута на спинку, другая покоится на сиденье. Не самый правдоподобный мертвец, но сойдет.    Если бы не подушка, думаю, Лейтль бы решило, что мы просто смеемся над ним, выдумывая какой-то бред на ходу.    – Ничего себе, – пораженно говорит Лейтль, как будто действительно удивилось, – И зачем ты моешься в холодной воде, когда у тебя дома есть горячая?    – Единение с природой, – оживает Ненависть, не открывая глаза.    Фыркаю. Все, что я сейчас скажу, может быть использовано против меня в дальнейшем, поэтому я крайне ограничено.    – В следующий раз принесу тебе шампунь для дождевых ванн, – подмигивает мне Ненависть и окончательно возвращается к жизни, садясь и кидая подушку обратно.    Хватаю ее и кладу за спину. Молча пью свой чай. Лейтль разглядывает мои волосы.    – А когда я ходило в лес, мне же в голову приходило всякое такое, – признается оно. – Всякое, чем бы могло заниматься Шпац, если бы жило в лесу. Но до мытья в дожде даже у меня фантазия не доходила.    – Даже, – повторяю я. – Как будто ты у нас самый важный фантазер.    Оно опять отчего-то улыбается. Проводит рукой по волосам, закатывает рукав повыше. У меня все еще гудит голова, но выпросить у Ненависти обезболивающие я не решаюсь.    – Так тебе комнату выделить? – спрашиваю я у нее.    – Нет, – отвечает она, оглянувшись на две вечно закрытые двери первого этажа. – Буду жить в ванной. В честь свободного от Лесных Духов душа.    Лейтль возмущенно всплескивает руками.    – У вас есть другая ванная на втором этаже, – объясняется Ненависть. – К тому же, встаю я намного раньше вашего, а сидеть в ванной целый день не собираюсь.    Она задумывается и добавляет:    – Бесплатно.    Мы соглашаемся на поселившуюся в ванной Ненависть и добавляем, что платить за целый день просиживания в этой комнате ей никто не собирается. Она говорит, что ее это вполне устраивает. И я уже собираюсь привыкать к покою и порядку своего внезапного выходного, как вдруг начинается этот кошмар. Ненависть с Лейтль объединяются против меня, искренне веря, что простуда моя должна быть излечена немедленно. Поэтому все оставшееся время в меня вливают горячие жидкости, укутывают в каждое найденное одеяло и поят почти всем содержимым аптечки, что притащила с собой Ненависть. Горлу это помогает. Голове – напротив. Она так разболелась, что мне начинает казаться, будто кто-то решил просверлить череп насквозь. И когда мои соседи уже начинают перешептываться насчет снотворного, этот ад внезапно заканчивается стуком в дверь.    – Если это разгневанные жители деревни, ты же сможешь отбиться от них? – шутит Лейтль.    – Ха. – выдавливаю я из себя с весьма мрачным видом.    Ненависть ставит все пустые кружки на пол и идет в коридор. Воспользовавшись моментом, пытаюсь вылезти из-под своей многослойной жаркой обертки, но Лейтль так грозно на меня смотрит, что попытки покорно оставляются.    Ненависть раскрывает дверь. Под проливным дождем, весь вымокший и какой-то потемневший, стоит Верьем.    – Может быть, мне хватит так удивляться, но, признаюсь, каждое твое появление с какой-либо стороны двери весьма эффектно, – восхищенно сообщаю я из своих одеял. Верьем слышит и мельком улыбается.    – Что это ты здесь делаешь? – враждебно спрашивает Ненависть, облокотившись на стенку и заслонив гостю обзор.    – Я? – спокойно переспрашивает Верьем, словно действительно не услышал. – Хотелось бы знать, что делаешь здесь ты.    – Теперь я здесь живу, дружок, – с улыбкой говорит Ненависть. – А вот твой уход помнится мне очень отчетливо. Что, не смог продержаться в страшном лесу дольше недели? Бедняжечка!    Он хмурится, но все же не отвечает. Сдержанно откашливается в кулак.    – Я хотел принести кое-что для Шпац.    Ненависть глядит в лицо Верьему и не двигается.    – Да ладно тебе, впусти его, – прошу я.    Она неохотно отходит. Так, что просвет между ней и стеной крайне мал. Черные глаза не отрываются от примятых дождем рыжих волос. Верьем протискивается, сцепившись с ней взглядом. И они замирают в дверном проеме на секунду. С недоверием глядя друг другу в глаза, с большой разницей в росте даже для людей. Я жду, что с Ненавистью что-нибудь произойдет от этих напряженных гляделок, но она сама все понимает. Чувствует моментально, немного пугается и сразу переводит взгляд на лоб с черным пустотелым месяцем. Верьем протискивается в комнату. Ненависть сверлит его спину недобрыми глазами. Захлопывается дверь.    – Я принес заварку, – сообщает рыжий, снимая кожаную сумку с плеча. – И один из своих ненужных свитеров.     – Спасибо, – отзывается Лейтль, видимо, счастливое оттого, что теперь мы вместе будем расхаживать в этих огромных свитерах Верьема со странными картинками и подвернутыми рукавами.    Я начинаю догадываться о происхождении термоса.    Содержимое сумки выкладывается на кухне. Лейтль уходит показывать, куда именно можно выкладывать это содержимое.    Ненависть садится на краешек раскладушки.    – И давно он?.. – спрашивает она, имея в виду взгляд.    – Не-а, – с охотой отвечаю я. – В ваше первое знакомство ты же не заметила. Он вообще сматывался в свой родной город. Чтобы притащить вещи, наверное. Вот, свитера свои припер, если ты еще не обратила внимания на сияющего соседа с какой-то странной птицей на животе. Так что, наверное, по дороге заработал.    – Никогда бы не подумала, что такое недоразумение может оказаться таким опасным, – говорит она, с презрением глядя на кухню, где рыжий сосредоточенно раскладывает на тумбочках банки, пока вокруг суетится Лейтль.    – Ты сейчас про него или про меня? – уточняю я.    Она хмыкает. Я осторожно снимаю верхний одеяльный слой. Убираю волосы за уши.    – ...потому что никогда не знаешь, в ком таится чудовище, верно?    – Не такое уж ты и чудовище. И этот безобидный дурачок тем более, – возражает она. –    Наверное, это карма. Не подселять чудовищные способности в настоящих чудовищ.    – Да ладно тебе, – говорю я. – Тоже мне чудовище. Белая и пушистая, глаза у тебя только страшные.    – Вот именно! Только представь, какой бы страх они вселяли, если бы еще и делали такие штуки, как эти, – Ненависть кивает на кухню, где предположительно должны быть «эти» глаза. – А то две карие звездочки в рыжих ресницах. Совсем скучно.    – Дьявол в мелочах.    – В деталях, – поправляет она.    Мы синхронно вздыхаем.    – Выздоравливай, – заботливо говорит мне Верьем, выходя с пустой сумкой с кухни, и дарит одну из своих спокойных улыбок. Ненависть так на него смотрит, что я все жду, когда она зашипит. Но шипеть она почему-то не собирается. А зря. Четко бы обозначила свою позицию и отношение.    – Спасибо, – отвечаю я и поднимаю руку на прощание.    Он улыбается еще раз и выходит в ливень, прикрыв за собой дверь. Ненависть тут же вскакивает и запирает ее на щеколду.    С кухни выходит Лейтль. Они с Ненавистью заговорщицки переглядываются. Взгляд этот мне очень не нравится, и, чтобы избежать уже нависшей надо мной порции новых горячих жидкостей и одеял, я торопливо говорю:    – Может быть, вы попробуете изучить способности моего любимейшего соседа? А то вам, наверное, надоело сидеть здесь со мной...    – Прекрасная идея! – загорается Ненависть.    – Ужасная идея, – портит все Лейтль. – Кто тогда будет сидеть здесь с тобой?    – Да ладно вам, все будет в порядке, – успокаиваю я. – Тем более, если я захочу поспать, а надо мной будет маячить такой тотальный контроль, исцелюсь ли я? Очень вряд ли, друзья мои...    – Ну ладно... – неуверенно говорит Лейтль, оглядывая кухню.    – Правильно-правильно, – подбадриваю я, пока оно не передумало. – Неужели тебе не интересно узнать, какие силы могут таиться под этим черным свитером? Обретешь предназначение и покой, как с пафосом заявляют все сторонники предназначений и покоев.    Его брови вдруг испуганно приподнимаются. Что-то я сказало такое, что оказалось очень кстати. И я прокручиваю в голове собственные слова, чтобы угадать, что именно, но Лейтль уже приносит мне последнюю кружку чая и дает какие-то смутные наставления. Ненависть ищет ключи.    – Ладно, пойдем, тебе не помешает свежий воздух, как там тебя... – прерывает она наставления.    – Лейтль! – мгновенно отвечает оно. – Блин, да ты даже не помнишь, как меня зовут?!    – Я не то существо, которое сильно в именах. Это немного не моя штука, я больше по лицам и характерам.    – Ты написала мне именную записку!    – Это было сотню снежных циклов назад.    Их разговор стихает за дверью и двумя оборами ключа. Я неподвижно лежу, изучая потолок. Стало тихо. Даже слишком тихо.    Прикрываю веки. Нет, я не буду спать, спать было бы глупо. Когда весь день думаешь, как бы избавиться от надоедливых друзей, мешающих твоему покою, а потом это внезапно осуществляется, просто невозможно взять и заснуть. Я жду. Притаившись, думаю, что я большая-большая коряга, безмолвная и бездействующая. Поросшая мхом и лишайником. В древесных грибах, муравьях, изогнутых шипастых цветах. Я могу лежать так вечно, потому что знаю, как это делается, у меня получалось не один раз. Но сейчас мне всего лишь нужны десять минут. И они пролетают в шелесте листьев вокруг меня и суете жителей, что поселились везде: во мне, подо мной и возле меня.    Я встаю и отряхиваюсь, как будто действительно могло зарасти грибами. Волосы щекочут шею. Подбегаю к окну. Ненависти и Лейтль уже давно не видно, даже их следы смыло водой. Не очень рационально гулять под дождем, когда у вас дома лежит несчастный случай простуды в дождливую погоду, но я знаю, что они оба просто без ума от дождя. Поэтому возражений не было, даже возражений ради приличия.    Отпускаю занавеску, достаю с подоконника венок – тот, который состоит из сплошного длинного прутика, сросшегося в месте, где к нему прикреплен веревочный узел, скрывающий кривизну шва. Нацепляю его на голову. Сбегаю вниз по лестнице.    Раскрываю входную дверь. Шуршание дождя заполняет уши, льется в нос мокрым запахом свежести.     «Ты дверь не запираешь, если дома. Если дома только ты.»    – Какое же ты упрямое, – шепчу себе под нос и делаю шаг навстречу пахучей мокроте.    Ненависть и Лейтль продвигаются по лесу. Их волосы вымокли, в глаза натекает вода. Раскидистые кроны зелеными дырявыми шляпками будто специально пропускают сквозь себя прозрачные струи. И дождь достает путников везде, куда может протянуть свои тонкие, но длинные лапки.    Ненависть идет, надвинув капюшон по самые брови. Он тоже вымок и помогает не больше деревьев.    – Так мы ищем тебе способности, да? – говорит она, раздвигая руками ветки деревьев.    Лейтль жмет плечами.    – Мне вообще не казалось, что у меня должно быть что-то, – делится оно. – Неужели у всех есть такие силы как у Шпац?    Ненависть обходит огромную лужу по кромке, мягко ступая грубыми ботинками и вытянув в стороны руки для баланса. Лейтль идет следом, цепляясь пальцами за ткань толстовки.    – Не у всех, – говорит девушка. – И не как у Шпац. Людям вообще силы не полагаются. А вам все же нужна какая-то стихия или занятие.    – Я даже не знаю, радоваться или расстраиваться, что мой смысл существования выбираю не я, – усмехается Лейтль.    – Радуйся. Так намного проще.    Я иду сквозь дождь, проклиная все, что ему поспособствовало. В своих проклятиях все же аккуратно обхожу безобидную Сотч. Так что остаются лишь тучи, ветер, сам сезон дождей и, почему-то, Дух Мертвого Праздника. Откуда он там взялся, если сознательно управляет лишь ветром – загадка для меня, однако приплести кого-то живого и более-менее мыслящего кажется успокаивающим.    Нос забит следами любителей ливня. Мелкие отпечатки лапок везде, где только можно проползти, пробежать, проскользнуть. Пушистые хвосты, когти и такие же чувствительные носы как у меня. Цветы, которым пора бы уже завянуть, набирают воды в чашечки и гнутся к земле под давлением капель. Лужи крошечными озерами брызгаются, встречая меня размытыми золотоволосыми существами. Деревья блестят пестрыми кронами. Все пахнет увяданием, а большой объем воды этот запах только усиливает.    Я бросаю прощальный взгляд на дом с открытой дверью. Застегиваю две верхние пряжки сандалий, собираю волосы под венком. И начинаю бежать по размытой дороге.    Дождь шлепается по рукам и ногам. Лужи плюются холодной сыростью. Я несусь сквозь деревья и кусты, несусь, сосредоточенно уперев взгляд в малознакомую дорожку. Я не бегу, чтобы успеть куда-то. Я бегу, потому что знаю, что попасть туда можно только таким образом. Если не нестись сквозь небесные слезы, не нестись сквозь мокрые листья и отсыревшие древесные пути насекомых, то это место исчезнет. Оно пропадет. Лично я туда не попаду, мне всегда будет нужен проводник. Так уж устроено в мире. Наверное, чтобы мы не находили друг друга и не объединились против всех тех, кому не дано. Наши самые обычные жилища прячутся от нам подобных. Мы сторонимся деревень и городов, селимся на окраинах. Мы сами не сразу понимаем, что именно получили, а когда понимаем, сила эта может свести с ума еще до того, как ты поймаешь себя за руку. И я несусь, забрызгивая одежду, несусь так, что мешочек с камнем на шее вжался в грудную клетку. Холод, морось, придерживающая венок рука. Тропа, петляющая и путающая. Уводит все дальше, грозится завести не в то место, грозится сделать большой крюк и вывести меня с другой стороны. Но я хитрее. Я тут не первый день.    Прыгаю через ручьи. Несусь дальше. Не чувствую тела, не чувствую рук и волос. Я существую лишь как идея и ноги. Две мелькающие тощие щиколотки, бегущие в место, что показали мне однажды. Знаю, что скоро забуду причину бега. Смастерю новую, вроде «Мне надоело сидеть дома» или «Мои соседи окончательно выжили из ума и заботятся обо мне». Но это и не так важно, пока я знаю, куда бегу.    И я торможу. Снова здесь. Теперь уже само по себе, без проводников, без закипающего ожидания чего-то плохого. Но запах остался. Незнакомые мокрые деревья, заросшая травой поляна. Небо в паутине изогнутых ветвей. И толстенный ствол, почти полностью скрытый под пышной листвой. Выдыхаю тучку теплого пара. Подхожу вплотную, задираю голову. И кричу в заплаканное небо. Что кричу, уже не помню. Но сверху почти сразу спускается, ударившись о ствол и зацепив пару веток, веревочная лестница.    – Хорошо, давай так, – начинает Ненависть, сцепив руки в замок и приподняв подбородок. Они вместе сидят возле озера на изогнутом толстом корне. Над головами небольшое, но очень крепкое дерево раскачивает обросшими листвой ветвями. Ненависть сидит без капюшона, а ее высыхающие волосы медленно начинают загибаться вправо. – Есть ли какие-то вещи, к которым тебя тянет? Например, всегда хотело разжигать костры или без ума от всяких пещер и рельефов.    Лейтль задумчиво смотрит в сторону озера. По глади скачут капли, кувшинки наполнились влагой. Спрятались почти все существа, не видно даже вездесущих стрекоз. Только парочка лягушек сидят на мелководье, прикрыв глаза.    Лейтль подтягивает ногу и кладет на нее локоть в черной промокшей ткани.    – Не знаю, – говорит оно. – Вряд ли есть что-то стихийное, что будет мне подходить.    – Да не нужно тебе стихийное! – настойчиво возражает Ненависть и бегло оглядывается по сторонам. – Смотри, вот есть что-то, что привлекает тебя? Это совсем не обязательно должна быть стихия. Ты даже можешь быть сторонником какого-нибудь одного вида животных. Ну давай! Совсем ничего?    Лейтль снова смотрит на воду. Оно роется в памяти, по одному вытаскивая маленькие фрагменты. Но ничто из этого не подходит. Там редко запечатлены чувства, в основном память хранит только изображения, свет, силуэты, запахи и взгляды. Его память наполнена, и даже переполнена ненужными вещами, тогда как то, что оказалось на самом деле важным, там не оставило и следа. Ничего подходящего. Совсем. Нет ни одного мгновения, когда взгляд вдруг наткнулся на какой-то предмет, а в груди проснулось четкое осознание близости с этим самым предметом. Никаких стихий. Никаких животных.    Лейтль поднимает глаза на Ненависть, чтобы сказать об этом. И вдруг вздрагивает.    Вот оно.    Девушка с недоумением смотрит в отчужденные глаза напротив.    – Мертвый Лес... – шепотом говорит Лейтль, глядя как будто сквозь Ненависть.    – Ох, черт, слушай... – тут же начинает она, но замолкает. Лейтль подняло свои глаза, полные готовности расстроиться. И эта готовность блестит выразительнее, чем блестели бы слезы. Ненависть устало вздыхает. – Ну что?    – Пожалуйста, только не говори мне все то, что сказало бы Шпац, – просит существо.    Ненависть хмыкает и скрещивает руки на груди.    – Если ты собиралась сказать, что это какое-то неправильное место, то, умоляю, не надо. В конце концов, это будет звучать ужасно глупо, если вспомнить, что ты сама меня туда отправила. Ну, не совсем туда, но вообще... Ладно. Я не хочу слушать все то, что говорило мне Шпац еще раз. Просто... Послушай ты меня, хорошо?    – Да я слушаю, – спокойно говорит Ненависть, покачивая ботинком.    Лейтль проводит руками по волосам, убирая пряди со лба.    – Знаешь, если смотреть на Шпац, когда оно в лесу, в своем лесу, – с улыбкой продолжает Лейтль, – складывается такое впечатление, будто оно дома. Не в том его доме, где все заросло травой, а дома. Как будто оно там и должно быть. Понимаешь?    – О, да, еще как, – соглашается Ненависть.    – Как будто оно подходит лесу, а лес подходит ему. И они два таких кусочка, формирующих единое целое. У них что-то вроде... гармонии? Они словно понимают друг друга, хотя одна часть этого союза – лес, а другая – живое мыслящее существо...    На листьях собираются капли. Они падают на корень и сбегают вниз прозрачными дорожками.    – Мне кажется, что у меня с Мертвым Лесом может быть что-то похожее. Пока на это есть только слабые намеки, но я правда думаю, что подхожу этому месту. Как будто ему чего-то не доставало уже долгое время. И это недостающее и есть я. Как будто мне тоже не доставало чего-то в этом мире. И я все время было немного чужим, но тогда... У меня появилось на самом деле мое место. И это не так важно, что оно может принадлежать не только мне. Слушай, у меня даже описать не получится это чувство, когда ты внутри и ощущаешь полную безопасность.     Ненависть устало вздыхает. Она смотрит в лицо Лейтль, подперев щеку кулаком.    – Амбассадор Мертвого Леса?    – Вроде того, – отвечает Лейтль, улыбнувшись какой-то своей мысли, и смущенно глядит на кеды.    Жесткие волосы свешиваются на лицо. Ненависть с презрением проводит по ним рукой, убирая за ухо. Шмыгает носом. И снова встречается взглядом с Лейтль.    – Я не хочу тебя расстраивать, – медленно произносит она.    Лейтль молчит.    – Но, если хочешь знать, не такое уж ты и особенное, – продолжает Ненависть как можно более безразлично. Безразлично не получается. Получается мягко. Заботливо, так, что выдает воспоминания, наполненные другими объяснениями. Выдает других существ. И Лейтль чувствует каждого из них, будто это сотни натянутых ниточек судеб, до которых можно докоснуться кончиками пальцев. И увидеть среди них свою. Ничем не выделяющуюся, такую же лохматую и с парой случайных узлов. То, что она своя, можно лишь ощутить.    – Как это? – осторожно переспрашивает Лейтль, отчетливо различив всех других существ, будто они прятались именно у него в памяти.    Ненависть закидывает ногу в грубом ботинке на колено. Звякают амулеты под толстовкой.    – Хорошо, – устало говорит она и потирает пальцами переносицу. – Мертвый Лес. Часть тебя, да? Очень здорово. Тебе кажется, что ты принадлежишь ему, потому что у тебя есть чертовски хорошая причина. Ты там родилось.    – Ну и с чего ты взяла? – недоверчиво отзывается Лейтль.    Ненависть усмехается.    – Дружок, у нас не так много вариантов для счастливчиков, рожденных именно здесь.     – Да? Что-то я не заметило, – бурчит Лейтль.   С ветки падает капля и приземляется прямо к нему на ногу. На ткани расползается маленькое темное пятнышко, незаметное на фоне других.    Ненависть вздыхает и сцепляет руки под коленкой. Ее уверенность медленно исчезает, оголяя что-то незнакомое под собой. Что-то, чего Лейтль раньше никогда не могло различить. Ненависть прочищает горло.     – Здесь у всех все одинаково, – вдруг говорит она. – Это как дурацкая закономерность. Звучит непонятно, но на самом деле очень точно подходит. Рано или поздно что-то повторяется. В одинаковых местах случаются одинаковые вещи. И в этом месте ощущения похожие. Мертвый Лес не только твой дом, оттуда вылезла куча народу, включая, кстати, Шпац.    На упоминании Шпац Лейтль вдруг замирает, но быстро оттаивает и горько усмехается.

    Ну конечно...    – Но не в этом суть Мертвого Леса, – продолжает Ненависть. – Он заманчив и сбивает с толку. Каждый снежный цикл в нем теряется и оттуда появляется огромное количество существ. Такой обмен. Жутковатый немного, если посмотреть на тех, кто туда уходит. И я не имею в виду готовые к перерождению парочки, понимаешь? Нам непонятно, зачем месту заманивать в себя души. А непонятного мы боимся.    – Ага, – с нотками обиды отзывается Лейтль. – И ты думаешь, я просто поверю тебе на слово и забуду все то, что уже пережило? Думаешь, я просто возьму и забуду, как легко я оттуда вышло? Дважды, причем.    Ненависть снова усмехается. Она с улыбкой качает головой.    – Больно надо мне тебе врать, конечно! Сейчас подавлю в тебе могучий дух Мертвого Леса и навсегда заглушу твои способности, как же! Цвети и пахни, мне-то что? Но если не веришь мне, хочешь, поведу тебя в деревню, чтобы ты самостоятельно спросило каждого насчет этого места? Хочешь услышать многочисленные отзывы? Или послушать кого-то, чьи близкие существа тоже вот так вот думали, что они накрепко связаны с Мертвым Лесом, а потом больше никогда не вернулись оттуда?!    Ненависть вскакивает. Дождь медленно мочит ее волосы, и они вновь становятся длиннее и тяжелее.    – Они просто стали свободными, – упрямо отвечает Лейтль, стараясь как можно глубже спрятать испуг. – Им больше не захотелось возвращаться в старые дома. Им показалось, что Мертвый Лес намного интереснее и роднее...    – М-м-м, правда?! Свободен тот, кто может менять свое местоположение чаще, чем раз в жизни.    – Это другое...    – А как же Шпац? – вдруг напоминает Ненависть. – Шпац тоже никогда не возвращается из леса? Думаешь, оно настолько сильно любит существ, что постоянно приходит в свой дом? Да оно терпеть не могло свой дом первый снежный цикл!    У Лейтль замирает дыхание.    – Подожди, серьезно? – переспрашивает оно.    – Серьезно, – отвечает Ненависть и запихивает руки в карман толстовки.    Дождь шумит в ушах. Мокрые древесные грибы светятся белесыми пятнами. Квакают проснувшиеся лягушки. Озеро будто в множественных дырах, которые стремительно затягиваются. С веток капает на блестящие черные волосы. Ненависть смотрит под ноги и пинает мокрые камни. Лейтль молчит, вцепившись во влажное дерево.    – Пойдем дальше? – осторожно спрашивает девушка через время.    – Ага, – тихо соглашается Лейтль, не глядя на нее.    – Надеюсь, в тебе обнаружится талант управлять дождем, – торопливо говорит она, с раздражением глядя вверх.    – Я тоже, – бесцветным голосом отвечает Лейтль, прокручивая в голове свои воспоминания. – Я тоже...

    Когда я оказываюсь внутри, он стоит у окна и щипцами держит стеклянную фигурку над огнем зажигалки. Ничуть не удивленный моему приходу. Безразличный, как будто не он только что скидывал мне лестницу.    Мне стоило бы чувствовать себя в логове хищника, но хищник этот внушает доверие сильнее, чем самая безобидная букашка. Я знаю, что сам он вряд ли подозревает о своих способностях. Но эти вещи мне кажутся такими очевидными, что верится в его незнание с большим трудом.    Стол накрыт. Кого-то он точно ждал, если не ждет постоянно. Кого-то одного, кого-то вроде меня, потому что чашки там всего две. Опять с чаем, такое ощущение, что в этом месте все просто помешаны на чае. Но я все равно не откажусь, во-первых, потому что само уже пришло, а во-вторых, потому что помимо чашек там куча всего, словно Верьем обокрал Сотч и вынес все сладкое из ее дома.    Я опускаюсь за стол. Он слышит это, кладет зажигалку со щипцами на блюдце под ними и тоже садится. Совсем здешний. С пустотелым месяцем во лбу и странным пером на шее.    – И что, ты прям знал, что я приду? – с усмешкой спрашиваю я, придвигая чашку.    Он копирует этот жест.    – Нет, – спокойно, честно и даже как-то наивно звучит в ответ, будто он протягивает мне свою душу на широкой ладошке. – Но я подумал, что кто-нибудь из вас точно придет. Вы как-то странно на меня смотрите.    Не могу удержаться и смеюсь. Он не обижается. Даже улыбается украдкой, глядя на меня сверху вниз.    – Так ты и Ненависть ждал? – вдруг понимаю я.    Верьем только кивает.    – Все страньше и страньше...    Он делает глоток из чашки. Я тоже.    – Так почему ты пришло?    – Гиперопека и опущенное состояние от болезни. Вынуждено сменить обстановку, – то ли вру, то ли говорю правду я.    Еще кивок. Его рыжие не высохшие до конца волосы топорщатся еще сильнее, чем в нашу последнюю встречу.    И мы молчим. Понятия не имею, чему молчит он, но получается довольно нагнетающее молчание. И я с пугающей даже меня самого быстротой опустошаю содержимое ближайшей вазочки.    – Сахар вреден, – вдруг озвучивает он, глядя на меня из-под ресниц цвета рассветного солнца.    – Ну не могу же я напиться, – оправдываюсь я с набитым конфетой ртом. – Приходится наедаться.    Он вдруг упирается руками в столешницу, отодвигается, молча встает и покидает меня. Приближается к одному из своих скрипучих шкафов, достает из ящика высокую стеклянную бутылку с чем-то прозрачным внутри. Медленно пересекает пол и аккуратно ставит ее напротив меня. Снова садится, сложив руки, и водружает на них подбородок. Я перестаю жевать от удивления. Поднимаю на него взгляд с уточняющим вопросом, но он, конечно же, вопрос не видит, а вместо ответа все еще таращится на меня.    – Это что? – озвучиваю я вслух. Получается ужасно испуганно.    – Почему это ты не можешь напиться? – спокойно отвечает он вопросом на вопрос.    Во мне закипает негодование. Но приходится подавлять его, запихивая обратно, будто надувшийся парус.    – Алкоголь вредный.    – А сахар – нет?    – Сахар меньше.    – В таких количествах?    Я молчу с уважением к его доводам. Все еще с шоколадной приторностью за щекой. Так и не успело прожевать.    – Ты меня не заставишь, – заявляю с пафосом, скрестив лапки на груди.    – Я даже не уговариваю, посмотри. Просто предоставляю возможность, которой, по твоим словам, нет.    Сижу еще некоторое время, тупо уставившись на стекло с ободранной этикеткой. Оно сияет прозрачным боком в желтоватом свете. Гипнотизирует меня, глядя в глаза своими отражениями лампы. И такое ощущение, что это на самом деле оно изучает меня, а не наоборот. Верьем сидит, с интересом изучая нас обоих. Я вздыхаю.    – Не буду я это.    – Я так и знал, – тихо и уверенно заявляет он, как будто правда так и знал. – Там вода внутри. У меня нет ничего настолько крепкого, чтобы оно было прозрачным. Если не считать лекарственный спирт.    – Так ты действительно ждал Ненависть, – усмехаюсь я и тянусь за следующей конфетой, но он поразительно шустро ловит меня за руку. Я испуганно замираю. По позвоночнику пробегаются мурашки.    – В чем реальная причина? – спрашивает он, заглядывая мне прямо в глаза.    И на секунду все вокруг меркнет, оставляя лишь два карих круга с чернотой внимательных зрачков. Они притягивают, эти круги. Отзываются внутри подзабытыми песнями, щекочут нервы и затаскивают в себя длинными липкими лапками. Тянут тебя, как за поводок, прикрепленный к стальному ошейнику. Подайся вперед. Отодвинься назад. Танцуй под их палящими черными солнцами.    Забываюсь всего лишь на мгновение, но быстро отдергиваю руку и прячу глаза.    – Это Лейтль, – нахожусь я, скрывая в торопливых словах запахи лжи. – Я поделилось с ним ошибками, а теперь жалею об этом, потому что ошибки мои неизгладимы, а Лейтль знает об этом по моим словам. Так что вот. Теперь существо, которое, казалось бы, волнует меня меньше всего, заставляет сбегать из дома в дождь и лезть по веревочной лестнице в дом на дереве.    Он оживает, будто все это время сам притворялся большим деревом с рыжей листвой.  Двигает плечами, незаметно сбрасывая шкуру хищника и возвращая обыкновенного человека.    – Может быть, вам просто нужно об этом поговорить? – предлагает Верьем.    – Да не говорит оно, – с какой-то неожиданной обидой отвечаю я, глядя в стол, чтобы снова не попасться на крючок.    – Так начни ты.    – С чего бы? Я его ни в чем не подозреваю. Никакие ошибки прошлого ему не приписываю.    – Но тебя же это волнует.    Я задумываюсь. Снова оглядываю бутылку с водой. И вдруг перевожу взгляд на лицо, которому так не достает веснушек.    – Откройся, – прошу я серьезно. – Покажись мне.    – Что ты имеешь в виду? – спрашивает он, делая вид, что не понимает. Даже отдаляется немного, двинув стул.    – Да ладно тебе! – не выдерживаю я, чуть не вскочив. – Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду! Два дня уже притворяешься, как будто понятия не имеешь. Ты хищник. Нас не очень много таких, как ты и я. Мы умеем выхватывать чужие чувства, можем залезть в чью-то душу. Я – по запаху. Ты – глядя в глаза. Только попробуй сказать мне, что никогда не замечал чего-то странного, чего раньше видеть не мог. Я могу вдохнуть чужой запах без приглашения. Но если встречаю такого же, как я, то бам!    Он вздрагивает.    – Ворота захлопываются!    Верьем сидит, так и застыв в удивлении. Шустро оглядывает глазами стол, пробегается по стенам и смотрит на пол.    – То есть... – прерывисто говорит он, – то есть я могу глядя в глаза распознать чужие чувства?    – Нет, – устало отвечаю я. – Ты можешь поделить с ними воспоминания. Но только по их собственным ощущениям. Но это не так важно, всегда можно дорисовать себе картинку, если переживаешь какие-то эмоции. Но если тебе встретится кто-то вроде тебя самого, то без приглашения ничего провернуть уже не получится. Необязательно вдыхать или смотреть всех подряд, чтобы осознать это. Просто есть стойкое ощущение, что тебя не пустят. И ты меня не пускаешь. Поэтому, прошу, покажись мне. Я хочу знать, чьи советы слушаю.    И он колеблется, перебирая в голове банальные вопросы вроде «А это не опасно?». Но не задает ни один из них. Боится показаться трусливым. Поэтому только вздыхает. Соглашается. И впускает меня. Мои глаза жадно сверкают, а в груди колотится сдавленная радость. Пальцы нетерпеливо подрагивают, только что не облизываюсь. В голове проносится что-то безжалостное, но я не собираюсь это слушать. Подаюсь вперед, вдыхаю прежде, чем он успевает измениться в лице и передумать. И я врываюсь в его душу, ухмыльнувшись и бросив напоследок:    – Да, это опасно.    На холодной мокрой крыше тесно даже в одиночку. Шпац сидит, подтянув колени к груди, и смотрит в потемневшее небо. Над головой каменный козырек оберегает золотые волосы от проливного дождя. Рядом медлительно ползает улитка, которую Шпац бережно принесло с собой. Вечер синий. И шелест капель заглотил все звуки, оставив только ощущение мокроты как снаружи, так и внутри тебя.    В окно вылезает Лейтль. Идет по крыше босиком, сжимает связанные шнурками кеды в продрогших пальцах. Черный свитер светится белой картинкой в вечерней синеве.    Оно доходит до Шпац, которое сидит в персиковом свитере с заплатками на локтях. И тоже опускается под козырек. Шпац осторожно пододвигается, освобождая побольше места. И они так сидят еще долго, вглядываясь в лесные деревья, мокрые камни на размытой тропинке и спускающиеся с неба нити дождя.    – У меня нет способностей, – наконец говорит Лейтль. Не обреченно, не раздраженно. Только капельку печально. С покорным смирением. Оно просто доносит информацию, не выражая эмоций.    – Да? – переспрашивает Шпац почти безразлично.    – Да. И оказалось, что даже моя связь с Мертвым Лесом не была подлинной.    – Ну и ладно, – успокаивает Шпац. – У тебя ведь еще целый сезон впереди.    – Да, – с грустью повторяет Лейтль, уже знающее, что ничего не выйдет. – У меня ведь еще целый сезон впереди.    Бледное лицо отворачивается от дождя. Курносый нос шмыгает и ловит каплю, что падает с козырька.    – А когда я перестану болеть, твое подозрение вернется? – вдруг спрашивает Шпац.    – Нет, – честно отвечает Лейтль, прекрасно понимая, о чем вопрос и не удивляясь этому. – Теперь я считаю, твой вид все-таки не определяет тебя. Когда Верьем сказал, что у меня восстановились моральные ценности из-за того, что я перележало в коконе, я подумало, что не могу винить тебя в том, что ты совершило даже спустя сезон после рождения. Думаю, мы все равно не перестаем меняться, пусть и не являемся людьми. Ничего страшного. Ты все еще растешь, принимая какие-то новые решения. И здорово, что ты признало свои старые поступки неправильными.    – Спасибо, – шепчет Шпац и отводит глаза. – Мне нужно было это услышать.    – Пожалуйста.    – А я теперь немного Верьем, – выдержав паузу, говорит оно. – И Верьем теперь немного я.    Лейтль смеется.    – Как скажешь.    Где-то над облаками светит луна. Керамический диск в дырах над ватой. Лейтль думает, что было бы неплохо смастерить макет такого неба. А Шпац лишь изображает спокойствие, прокручивая в голове пустынные коридоры, сотни запахов, мертвый дом с дверями сразу после лестниц и лица. Тысячи лиц, что смотрят из каждого угла.