XXV

     — И каков он? — с интересом расспрашивала кузину Анна.     «Что мне ей на это ответить?» — подумала Татьяна и решила ничего не таить.     — Непримечателен…     — Что ты говоришь! Ты себя-то, наверное, не слышишь. Разве можно такое сказать.      Татьяна, растерянная, тяжело выдохнула, и по её выражению Анна прочла:     «Можно!»      Она перестала терзать её расспросами и отвела к отцу и Апраксину, которые стояли подле Мухина.     Заиграла мазурка. Все пустились в танец, а Ветринского нигде не было. Татьяна с замиранием сердца оглядывалась по сторонам: вот-вот он должен подойти к ней, чтобы пригласить, и она будет вынуждена танцевать, говорить с ним и даже скрывать свою неприязнь. Но её никто не приглашал.      С конца зала до неё донеслись недовольные выкрики. Татьяна увидела, как два господина разругались, и один из них, в порыве гнева, опрокинул свой бокал. Звон врезался в её слух; лицо её изобразило испуг, и она вздрогнула.     «Всё повторяется! Всё в точности, как говорил мне он! Он знал! Он видел!» — подумала она и побледнела. Только что она получила подтверждение вещим снам. И её охватил неподдельный страх: она вспомнила о Шмитце.     Александр зашёл в дом в глубокой задумчивости. Встреча с Варей подкосила его. Он вспомнил о кадрили, почувствовал в себе пробивающийся луч душевного счастья… испугался собственного чувства и уже был готов снова бежать от него. Но на лестнице он столкнулся с Романовой.     — Княжна!.. — вырвалось у него. — Вы уже уходите?     Татьяна, не взглянув на него, быстро проговорила:     — Да, ухожу.     — Прошу вас, останьтесь.     — Нет! Я должна уйти!     Она была напугана, и Ветринский видел это. Он схватил её за руку, чтобы придержать, но  Татьяна тотчас отдёрнула её, сбежала с лестницы и вышла из дома. Она даже не заметила, как её белоснежная перчатка осталась в руке Ветринского.      Когда мазурка прекратилась, Романовы заметили, что Татьяны нет, но, зная её нелюбовь быть на балах, решили, что она уехала к себе.

      В первом часу бал был кончен. Апраксин возвращался на квартиру в наилучшем расположении духа. Кучер неспешно погонял лошадей, пейзажи ночных московских улиц медленно сменялись один другим, и Григорий вспомнил свой разговор со Шмитцем. «От чего же она зачахла?»  — думалось ему. Куда подевалась прежняя страсть? Прежний запал? Чего не достаёт ему в семье? Если любовь иссякла, и её уже не может быть, то что такое его чувство к княжне? Стало быть, это лишь увлечение, временная страсть, которая скоро пройдёт и о которой не придётся потом вспоминать. Так любит ли он в действительности?     С этими мыслями он подъехал к квартире. Отворив дверь, он погрузился в мёртвую тишину. Были слышны лишь тихие всхлипывания. Апраксин прошёл в спальню: Татьяна сидела на полу возле кровати и рыдала. Она заметила его, поднялась на ноги и бросилась к нему.     — Это я! Это всё из-за меня! Я должна была быть рядом!      Прислонив голову к его груди, она вновь заплакала навзрыд. Холодные слёзы душили её, она прижималась к нему всё сильнее и сильнее.     — Нельзя было оставлять его одного, нельзя! Где я только была! Зачем отвернулась, ушла… Его кровь на моих руках!     Апраксин молча приласкал её, взял за руки и усадил. Из её рук он схватил намокший лист бумаги.  Он пробежал по нему глазами:          «В моей смерти никого не вините. Забудьте и будьте счастливы».

     На кровати лежал Шмитц. Подушки и одеяла были запачканы алыми пятнами. Григорий посмотрел на стену: над столом висел только один револьвер.  — «А этот смелее…— подумалось ему. — Он смог!»