ГОЛУБЯТНЯ В ОРЕХОВЕ

Вступление ОДИН И ЧЕТЫРЕ Был, видимо, июнь. У цирка цвели кусты жёлтой акации. Алька, не вставая со скамьи, дотянулся до ветки, сорвал похожий на ушастого зверька цветок, сунул в рот. Сладко зажмурился. Тик посмотрел на Альку и сделал то же самое. — Травоядные, — сказала Данка. Тогда и Чита, не отрываясь от книги, добыл себе цветочек. Яр вспомнил, отчетливо вспомнил, как всасывается в язык сладковатый, с травянистым запахом лета сок. Виновато посмотрел на Данку и тоже потянулся к ветке. Данка сделала вид, что не заметила. Яр осторожно раскусил корешок цветка, тихонько засмеялся и закрыл глаза. Он отчетливо услышал голос мамы: «Яська, опять ты жуёшь эту зелень! Ты превратишься в верблюда». «Ещё немного, и я вспомню мамино лицо», — подумал Яр. В сквере было шумно. До утреннего представления оставалось минут сорок, в цирк пока никто не спешил. Мальчишки и девчонки играли в прятки и догонялки. Кто-то смеялся, кто-то кричал: «Это не по правилам, пускай теперь Сашка ищет!» Щёлкали пистонные пистолеты. Перебивали и путали друг друга считалки. Вот знакомая:   На золотом крыльце сидели Царь, царевич, король, королевич…   Вот незнакомая:   Раз-два! Три-четыре! Синий слон живёт в квартире! На слоне лежит доска, Раз-два-три — Тебе искать!   Яр вспомнил, как он, зажмурившись и прижавшись лбом к забору, торопил приятелей: «Раз-два-три-четыре-пять: я иду искать! Кто не спрятался — я не виноват!» Та-та-та-та! — разлетался топот подошв. Разбегутся, притаятся. И тихо во дворе, как на пустой планете… Не надо про планеты. Надо сидеть и радоваться подарку судьбы. Лету. Вот этим голосам и смеху… Кто-то радуется, а кто-то не очень. Вон курчавый пацанёнок в клетчатом костюмчике поссорился с мальчишками. Они кричат: — Не видишь, что ли, нас уже четверо! — Ну и что? Никто же не узнает! — обиженно доказывает он. — Ненормальный какой-то! Иди один, а то получишь! Ребята убежали, а курчавый мальчишка надулся и так сердито сунул в кармашки кулаки, что весь его жёлто-синий костюмчик смялся и скособочился. Яр пожалел мальчишку, как самого себя. Когда он был маленький, его, случалось, тоже не брали в компанию… Алька забрался на спинку скамьи, балансировал на ней и рвал с куста цветки покрупнее. — Сядь, — сказала Данка. — Свалишься и весь извозишься. — Щас… — Алька прыгнул, зацепил Читу. — Ой… — Обормот, — вздохнул Чита. И снова взялся за чтение. — Правильно, обормот, — сказала Данка. — А ты, Вадик, тоже. Хотя бы сегодня обошёлся без книжки… Такое дело, а ты… — Я всё понимаю. Одно другому не мешает. — Что тебе говорила учительница? — поддел Читу Алька. — «Если бы ты, Вадик, глотал учебники, как глотаешь книжки, ты учился бы на одни четвёрки». Чита перелистнул страницу. — А почему не на пятёрки? — спросил Яр. Чита поднял голову и снял очки. Данка округлила глаза. Тик… в его карих глазах — Яр увидел ясно — метнулись непонятные тревога и радость. Алька подскочил и свалился в траву. — Вот это да! Вот сказать бы ей: «Поставьте мне пять»! — Ребята, вы не смейтесь, — растерянно сказал Яр. — Конечно, я могу что-то напутать… Вот когда мы учились… Алька от смеха перекатился с травы на песок дорожки. Данка подняла его и бесцеремонно шлёпнула. — Ну что за чучело! Из какого-то незаметного кармашка выдернула платочек, стала смахивать сухой песок с белой Алькиной рубашки — ещё недавно чистой и отглаженной. А заодно — с волос, шеи, щёк и ушей. Алька, чуть косолапя, перебирал исцарапанными ногами, фыркал, отворачивался и всё время хихикал. Потом успокоились, опять расселись на скамейке. После споров и смеха выпадают иногда такие тихие минутки. Данка, укоризненно вздыхая, сворачивала платок. Алька помусоленным пальцем стирал с колена прилипшие песчинки и заглядывал в книжку Читы. Тик молчаливо приткнулся к Яру. Яр обнял его за плечо, откинулся на спинку скамьи и разглядывал здание цирка. Это был старый деревянный цирк. Поразительно знакомый. Над парадным входом подымались на дыбы громадные фанерные кони — чёрные