О мама мия

Я проснулась от бесконечного звона уведомлений. Телефон буквально дрожал в руках, пока экран не заполнили десятки сообщений.«Это правда?»«Ты реально переехала?»«Почему ты нам ничего не сказала?»«Ты просто бросила всё?!»

Я моргнула несколько раз, пытаясь понять, что вообще происходит. Открываю одно сообщение — от моей бывшей команды.

"Тиана, мы узнали из новостей. Почему ты решила переехать в Норвегию и не предупредила никого? Мы были твоей семьёй..."

Грудь сжалось.Я не знала, кто слил эту информацию, но теперь об этом знала вся пресса, фанаты и даже продюсеры.Новости пестрели заголовками вроде:

«Победительница Евровидения Тиана тайно переехала в Норвегию — ради любви?»

Кайл проснулся и, ещё сонный, посмотрел на меня:— Тиана... что случилось? Почему ты так рано на нервах?

Я не выдержала. Вскакиваю с кровати, волосы растрёпаны, глаза чуть красные от недосыпа и гнева:— Как что случилось?! — кричу, почти реву. — Все эти сообщения, звонки, новости! Как они смеют влезать в мою жизнь?! Сколько можно?! Это моя личная жизнь, Кайл! Я делаю то, что хочу, и никто не имеет права меня за это осуждать!

Кайл пытается подойти ко мне, но я отшатываюсь, продолжая выплёскивать эмоции:— Каждый пишет, каждый судит, каждый лезет в мои дела! Я устала, Кайл! Я просто хотела быть счастливой, а теперь... — я голос сорвался, — теперь все знают, где я, с кем я, и как будто я обязана всем всё объяснять!

Он молча смотрит на меня, глаза полны понимания, но я не могу остановиться:— Хочу делать, что хочу, решать сама! Хочу быть с тобой — и никто не вправе это осуждать!

Кайл всё это время молчал. Он просто сидел на краю кровати, слушая, как я уже почти час хожу по комнате взад-вперёд, размахивая руками и выливая всё, что накопилось.

— Все они такие лицемерные! — выпаливаю я, срываясь на крик. — Думают, что если я уехала в другую страну, то это блажь, что я не справлюсь! А кто из них хоть раз спросил, как мне там одной?! Никто!

Моя грудь ходит ходуном, я едва ловлю дыхание, слова льются без остановки:— Они не понимают, каково это — просыпаться в другой стране, где никто не говорит на твоём языке! Каково это — чувствовать себя чужой, но всё равно продолжать!

Кайл всё ещё молчит. Просто смотрит — внимательно, спокойно, без попыток перебить. И от этого мне почему‑то становится ещё больнее.

— И ещё эти сплетни! — продолжаю, голос дрожит от злости. — "Она встречается со взрослым дядькой"... серьёзно? Четыре года разницы! Четыре, Кайл! Это не пропасть! Я не ребёнок, я не бездумная кукла! — я бью ладонью по столу. — Почему никто не может это понять?!

Я выдала ему весь поток эмоций — подпрыгивала, кричала, плакала, махала руками — а он вдруг тихо рассмеялся. Не громко, так — коротко, как будто кто‑то включил невидимый фонари‑смех внутри комнаты.

Я застыла посреди комнаты, глаза ещё мокрые, волосы растрёпаны, и спросила почти шёпотом, но с явной угрозой:— Тебе смешно? Тебе не жалко меня?

Он тут же притих, лицо провалилось в испуг, но потом поднял руки в защитном жесте и сказал быстрым, очень серьёзным тоном (но в глазах была та самая мягкая усмешка):— Нет‑нет, ты всё неправильно поняла. Я смеюсь не над тобой. Я смеюсь над собой — над тем, как я выгляжу, когда пытаюсь быть серьёзным слушателем и в итоге превращаюсь в живой мем.

Я уже готова была его убить — не потому что он посмел посмеяться, а потому что смех в такой момент выглядел предательски. Подошла к нему, сжала кулаки (символически — не стала реально бить), и произнесла:— Ты сейчас будешь отвечать за всё эмоциональное насилие. И начнёшь с того, что принесёшь мне кофе и не будешь ничего говорить.

Он мгновенно притворился напуганным и театрально преклонил колено:— Миледи, я признаю вину. Шаг первый — кофе принести. Шаг два — слушать. Шаг три — делать вид, что я не шучу, когда шучу.

Я не выдержала и фыркнула, поймав себя на том, что уже улыбаюсь. Он встал, пошёл на кухню и через минуту вернулся с двумя чашками. Поставил одну прямо передо мной, приложил к сердцу ладонь (да‑да, пафосно), и сказал с притворной серьёзностью:— Вот твоя первая доза миротворческого кофе. Если через пять минут ты не убьёшь меня, я заслужил медаль.

Я взяла чашку, сделала глоток — кофе был вкусным — и ответила сухо, но с тёплым подмигиванием:— Медаль тебе не нужна. Мне нужна гарантия, что в следующий раз ты смеяться будешь только после того, как я скажу «посмеяться можно».

Он кивнул, вроде бы соглашается, а потом шёпотом добавил:— Ладно‑ладно. И ещё — извини. Я люблю тебя.

Пока мы с Кайлом лениво ковырялись в тарелках и болтали между глотками кофе, телефон на столе завибрировал. Он глянул на экран — и лицо вдруг смягчилось, в глазах появилось то тёплое, чуть растерянное выражение, которое бывает только с родными.— Мама, — пробормотал он, поднося телефон к уху.

Я почувствовала, как внутри снова вспыхнула маленькая паника — знакомство с родителями всегда нервирует, а знакомство с мамой человека, с которым только начинаешь строить совместную жизнь... Это вообще отдельная лига. Я не была готова. Сделала лёгкий жест рукой, будто вспомнила про что-то важное, и сказала:— У меня тут кое-какие дела, может я отойду в соседнюю комнату?Кайл улыбнулся, кивнул и махнул телом, приглашая уйти.

Я встала, прихватив свою кружку, и ушла в коридор — притворно занялась чем-то у вешалки. Но на самом деле я притворно стояла, прислонившись к стене, и тихо подслушивала через приоткрытую дверь. Хочется — и страшно; хочется — и хочется убежать.

По той стороне провода мама говорила мягко, с быстрым потоком слов, которые сразу делали тон разговора домашним.Кайл отвечал так тепло, что у меня внутри расплавился лёд: он называл меня по имени, рассказывал, что мы вместе ужинали, что всё хорошо. Я услышала в его голосе гордость и лёгкую защиту.

Я резко представила всю картину: как она может представлять меня — маленькую девочку из другого континента, как она может начать тысячу вопросов. И мне стало ещё страшнее. Я тихонько хлопнула дверью в соседней комнате — так, чтобы он понял: я действительно ушла — и села на край дивана, пытаясь собраться.

Разговор закончился тёплыми прощаниями. Я слышала, как Кайл улыбнулся и сказал маме: «Она немного устала сегодня, но я её позову в другой раз». Мама в ответ рассмеялась (в её смехе было столько доброты, что я хотела вить под неё гнездо сразу), и он отключился.

Через минуту он вышел из кухни. Его лицо было спокойным, но в глазах заметна забота. Он подошёл ко мне, опустился на колени у дивана и нежно взял мою руку.— Ты убежала, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Я не хотел тебя подставлять. Ты не готова — и это нормально. Мы никуда не торопимся.

Я отдернула ладонь и, немного смущённая своими нервами, ответила:— Мне просто хотелось сначала почувствовать, что это моё. Что это наше. Не люблю, когда всё происходит под прицелом.

Он покачал головой, серьёзно посмотрел мне в глаза и прошептал:— Моя мама любит быстро. Но она любит искренне. И когда придёт время, она обнимет тебя так, будто знает тебя всю жизнь. Но только тогда, когда ты будешь готова. Я обещаю.

Я вздохнула и рассмеялась — сначала тихо, потом шире, потому что от его уверенности стало легче. Он встал, притянул меня к себе и, чуть насмешливо, добавил:— Но если что — завтра вечером у нас «тренировка»: ты приходишь, я представляю тебя как «самую крутую девушку в мире», и мама купит тебе пирожное на удачу. Как тебе такой план?

Я улыбнулась в ответ и, уже спокойнее, кивнула:— Ладно. Завтра посмотрим, кто кого «покорит» — мама меня или я маму.