Глава 1

Нес­коль­ко кри­ков до­нес­лось до ме­ня преж­де, чем я по­терял соз­на­ние…

— …Не тро­гай­те его! Не тро­гай­те! — плач Ас­то­рии ре­зал слух боль­нее, чем лез­вие но­жа. — Про­шу, не на­до! Я сде­лаю всё, что вы ска­жете, толь­ко не при­чиняй­те ему боль…

Её хрип­лый го­лос раз­да­вал­ся сов­сем близ­ко, но я ни­чего не мог сде­лать. Она ис­те­кала кровью, свер­нувшись в не­во­об­ра­зимую по­зу. Собс­твен­ная бес­по­мощ­ность кло­кочу­щей яростью вы­рыва­лась из мо­его гор­ла, но ник­то да­же не об­ра­тил вни­мания на мои кри­ки.

— Ты и так сде­ла­ешь всё, что мы ска­жем. У те­бя прос­то нет вы­бора, — про­басил один из ми­рот­ворцев, на­ходя­щий­ся в тот мо­мент ря­дом со мной.

Ос­таль­ные друж­но за­гого­тали, вто­ря его сло­вам. За их сме­хом мне ед­ва уда­валось раз­ли­чить ти­хий плач же­ны, ко­торая нед­вижно ле­жала у ног од­но­го из ми­рот­ворцев. Я ви­дел его рань­ше. Лен­нокс. Вы­сокий, ко­ренас­тый шот­ландец с ужас­ным шра­мом на ле­вой ще­ке. Ког­да-то он сра­жал­ся на од­ной сто­роне с Упи­ва­ющи­мися.

— Не на­до… — шеп­та­ла Ас­то­рия, при­жима­ясь к но­гам Лен­нокса.

Тот скри­вил­ся от от­вра­щения и гру­бо отод­ви­нул её, схва­тив за во­лосы. Сле­зы же­ны дос­тавля­ли ми­рот­ворцам яв­ное удо­воль­ствие, а я ни­чем не мог ей по­мочь. Нек­то по име­ни Джо­зеф свя­зал мне ру­ки за спи­ной, ли­шая воз­можнос­ти по­шеве­лить­ся. Цепь, на­ходя­ща­яся у ме­ня во рту, боль­но ре­зала кро­вото­чащие гу­бы и язык, но это бы­ло пус­тя­ком по срав­не­нию с тем, что при­чини­ли Ас­то­рии. Я вновь пос­мотрел на же­ну: скрю­чив­шись, она ле­жала на по­лу, зак­ры­вая ла­доня­ми ли­цо. Уже по­чер­невшие си­няки тя­нулись по её но­гам и гру­ди, а спи­на на­поми­нала ре­шето: кро­вавые шра­мы уро­дова­ли каж­дый сан­ти­метр ко­жи. Ас­то­рия су­дорож­но тряс­лась, но не от бо­ли. Страх. Страх за са­мого до­рого че­лове­ка — на­шего сы­на.

— Ну что, Скор­пи­ус, хо­чешь уви­деть, как мы прев­ра­тим твою ма­му в рож­дес­твенскую ел­ку? — ус­мехнул­ся тре­тий ми­рот­во­рец, имя ко­торо­го я не знал.

Он креп­ко сжал мо­его сы­на, не да­вая Скор­пи­усу выр­вать­ся, за­тем хит­ро при­щурил­ся и кив­нул Лен­ноксу.

— Ин­сендио! — взре­вел шот­ландец, нап­равляя па­лоч­ку в мою же­ну.

Ас­то­рия тут же вспых­ну­ла. Огонь про­питы­вал всё её те­ло, раз­раста­ясь с каж­дой се­кун­дой. Но­ги, ру­ки, жи­вот, грудь, спи­на — бес­по­щад­ное пла­мя мил­ли­метр за мил­ли­мет­ром уби­вало об­на­жен­ную ко­жу, про­бира­ясь внутрь. Же­на ста­ралась мол­чать, изо всех сил сжи­мая ку­лаки и зу­бы. Из её глаз бе­зос­та­новоч­но тек­ли сле­зы, но ни один звук не сор­вался с пот­рескав­шихся и ок­ро­вав­ленных губ. Всё ра­ди Скор­пи­уса. Она мол­ча­ла ра­ди не­го столь­ко, сколь­ко мог­ла, но огонь по­доб­рался к шее, уп­ря­мо ка­раб­ка­ясь к ли­цу, жад­но впи­ва­ясь в ко­жу. Во­лосы осы­пались пеп­лом на ка­фель­ный пол, где в лу­жи кро­ви су­дорож­но бры­калась Ас­то­рия. Я ви­дел: она боль­ше не мо­жет тер­петь эту боль. И ока­зал­ся прав. Раз­ди­ра­ющий ду­шу вопль выр­вался из её гру­ди, заг­лу­шая всё вок­руг. В тот мо­мент мне ка­залось, что я уже схо­жу с ума. Но на­до бы­ло тер­петь. Тер­петь всё ра­ди сы­на. Я пос­мотрел на Скор­пи­уса: его бес­смыс­ленный взгляд блуж­дал по ком­на­те, из глаз тек­ли сле­зы, тон­кие ла­дони сжи­мались в ку­лаки, кос­тяшки паль­цев по­беле­ли. Он смот­рел ку­да угод­но, толь­ко не на ок­ро­вав­ленную мать, ко­торая всхли­пыва­ла в трех мет­рах от не­го. Сын дро­жал, слов­но его ли­хора­дило. Раз­дался еще один над­рывный крик Ас­то­рии. Скор­пи­ус сор­вался, изо всех сил уда­ряя но­гой дер­жа­щего его ми­рот­ворца. Тот в от­вет лишь ус­мехнул­ся, по­казы­вая, ка­ким нез­на­читель­ны­ми яв­ля­ют­ся для не­го от­ча­ян­ные бры­кания мо­его сы­на.

Ас­то­рия в этот мо­мент зас­то­нала, за­тем из её гор­ла выр­вался еще один крик, сме­шива­ясь с кровью, бе­зос­та­новоч­но те­кущей изо рта. Гор­танный вопль ока­зал­ся пос­ледним: су­дорож­но дер­нувшись, же­на за­тих­ла.

Все раз­ра­зились сме­хом. Я пос­мотрел на Скор­пи­уса. Сын бес­по­мощ­но сел на ко­лени, по-преж­не­му на­ходясь в цеп­ких ру­ках ми­рот­ворца.

— Зак­рой гла­за, — про­шеп­тал я так гром­ко, нас­коль­ко был спо­собен мой хрип­лый го­лос.

Скор­пи­ус пос­лушно вы­пол­нил мое ука­зание. Из-под его бе­лесых рес­ниц мок­ры­ми до­рож­ка­ми сте­кали сле­зы.

— Те­бе пон­ра­вилось пред­став­ле­ние? — сла­щаво по­ин­те­ресо­вал­ся ми­рот­во­рец, нак­ло­нив го­лову к сы­ну. — Хо­чешь быть но­вым гвоз­дем прог­раммы? Как нас­чет Сек­тумсем­пра?

— Не смей! — зак­ри­чал я и, что бы­ло сил, рез­ко рва­нул впе­ред.

Джо­зеф сре­аги­ровал мгно­вен­но, при­менив на мне Им­пе­рио.

— Вот так, — про­шеп­тал он мне на ухо, — сна­чала же­нуш­ка, а те­перь сы­ночек. Смот­ри и нас­лаждай­ся.

Хо­телось кри­чать, бры­кать­ся, вы­рывать­ся из ту­гих ве­ревок, но зак­ли­нание пол­ностью обез­дви­жило ме­ня, при­ковы­вая взгляд к на­пуган­но­му сы­ну. Скор­пи­ус смот­рел на ме­ня слиш­ком взрос­ло… слиш­ком об­ре­чен­но. Это лишь усу­губ­ля­ло все чувс­тва: он по­нимал, что это ко­нец. Он сдал­ся. Не про­сил по­мощи, не бро­сал все­воз­можных зак­ли­наний, да­же не ше­велил­ся. В гла­зах сы­на плес­ка­лись страх и от­ре­шен­ность. Боль про­питы­вала каж­дый сан­ти­метр мо­его те­ла, но всё ка­залось нез­на­читель­ным по срав­не­нию с тем, как силь­но бо­лела сей­час моя ду­ша.

Скор­пи­ус.

Я ни­чем не мог ему по­мочь. Да­же ус­по­ко­ить сы­на бы­ло мне сей­час не под си­лу. Хо­тя, лжи­вым фра­зам он бы и не по­верил. Слиш­ком взрос­лый, что­бы на­де­ять­ся. Слиш­ком взрос­лый уже в шесть лет.

Скор­пи­ус об­ре­чен­но смот­рел на ме­ня, по­нимая, что ни­чего уже не ис­пра­вить. Я ста­рал­ся за­пом­нить каж­дую чер­точку его ли­ца, жад­но вгля­дыва­ясь в свою млад­шую ко­пию. Та­кие же тон­кие гу­бы. Та­кая же блед­ная ко­жа. Да­же гла­за та­кого же цве­та. Но ха­рак­тер со­вер­шенно дру­гой. Ха­рак­тер че­лове­ка, ко­торый зас­лу­жива­ет жизнь.

Жизнь, ко­торую от­ни­мут че­рез нес­коль­ко мгно­вений.

Пе­лена го­рячих слез зас­ти­лала мои гла­за, но в ду­ше всё за­леде­нело. Я не ис­пы­тывал ни­каких чувств, кро­ме бо­ли. Скор­пи­ус боль­ше не пла­кал. Его ус­та­лый взгляд го­ворил мне: «Ско­ро всё за­кон­чится. Очень ско­ро». Ка­залось, буд­то мы с ним по­меня­лись мес­та­ми: это он ме­ня уте­шал, а не я его. В этот мо­мент нес­терпи­мо за­боле­ла го­лова, слов­но в ви­сок вот­кну­ли нож, бу­равя им ко­жу, вы­вора­чивая все внут­реннос­ти. Не­ожи­дан­но яр­кая вспыш­ка оза­рила всё вок­руг, преж­де чем мир тем­ной пе­леной оку­тал мое соз­на­ние. Пос­леднее, что я уви­дел — гла­за мо­его сы­на. Гла­за ме­ня са­мого.

* * *

Со­бытия то­го дня всплы­ва­ют у ме­ня пе­ред гла­зами с за­вид­ным пос­то­янс­твом. Каж­дый крик, каж­дый вздох и каж­дая прось­ба о по­щаде — всё вре­залось в па­мять слиш­ком ос­тро. Я прок­ру­чиваю сце­ны в го­лове, ста­ра­ясь всё за­быть и, од­новре­мен­но, всё за­пом­нить. За­быть, что­бы не ис­пы­тывать боль вновь и вновь, за­пом­нить — что­бы ли­ца Скор­пи­уса и Ас­то­рии ни­ког­да не по­теря­ли ни од­ной чер­точки в мо­их вос­по­мина­ни­ях.

Не пред­став­ляю, что ста­ло с мо­им сы­ном. По­теряв соз­на­ние тог­да, я толь­ко сей­час по­нимаю, как му­читель­на не­из­вес­тность. Луч­ше бы знать, что всё за­кон­чи­лось, что мне боль­ше не за ко­го пе­режи­вать. Да, нес­мотря на су­ровость этой мыс­ли, всё же это нам­но­го лег­че, чем пи­тать се­бя приз­рачны­ми на­деж­да­ми, в ко­торые не ве­рю да­же я сам.

Я не по­нимаю, где имен­но на­хожусь. Вок­руг лишь сплош­ной мрак: в этом по­меще­нии нет ни од­но­го ок­на. Ско­рее все­го, ме­ня бро­сили в ка­кой-то под­вал. Вок­руг очень сы­ро, пах­нет пылью и пле­сенью. Дол­жно быть, по­меще­ние не жи­лое и дав­но не­кем не ис­поль­зо­валось. Я не­воль­но вспо­минаю под­вал на­шего мэ­нора: чис­тый и свет­лый, за­битый боч­ка­ми с кол­лекци­он­ны­ми ви­нами. Здесь со­вер­шенно ина­че. Ря­дом слы­шит­ся ка­кой-то шо­рох и скре­жет. Кры­сы. Мо­жет, еще ка­кая-ни­будь жив­ность, но не круп­нее гры­зунов.

Я си­жу на по­лу, прис­ло­нив­шись к сте­не. В та­кой по­зе на­хожусь с мо­мен­та, как при­шел в се­бя, и дви­гать­ся не ре­ша­юсь: су­дя по но­ющей бо­ли, у ме­ня сло­мана ле­вая но­га. Я пы­та­юсь ощу­пать те­ло, что­бы иметь пред­став­ле­ния о пов­режде­ни­ях. Уже под­сохшие шра­мы тя­нут­ся вдоль жи­вота и кис­тей рук. Ко­жа ус­пе­ла нем­но­го под­жить и за­тянуть­ся шер­ша­вой кор­кой — зна­чит, я про­вел здесь не од­ни сут­ки. Чувс­твую, как кто-то пол­зет по мо­ей здо­ровой но­ге. Не кры­са. Мень­ше. Мо­жет, мышь или та­ракан. С чувс­тви­тель­ностью по­чему-то пло­хо. Да, оп­ре­делен­ное дви­жение есть, но по­нять, ко­му оно при­над­ле­жит, мне не уда­ет­ся. Во рту прив­кус кро­ви и ме­тал­ла. В го­лове сно­ва всплы­ва­ют вос­по­мина­ния: Джо­зеф на­тянул цепь до пре­дела. Я прит­ра­гива­юсь к сво­ему рту, что­бы убе­дить­ся в пра­воте. Вер­но, угол­ки губ пор­ва­ны на нес­коль­ко сан­ти­мет­ров.

В этот мо­мент слы­шит­ся стран­ное ляз­ганье ме­тал­ли­чес­кой две­ри. Спра­ва от ме­ня про­реза­ет­ся по­лос­ка яр­ко­го бе­лого све­та. Те­перь, ког­да под­вал хоть нем­но­го ос­ве­щен, я по­нимаю, что дверь на­ходит­ся при­мер­но в де­сяти мет­рах от ме­ня. Слы­шит­ся звук шар­ка­ющих бо­тинок. В про­еме по­казы­ва­ет­ся вы­сокий муж­чи­на. Свет уда­ря­ет его в спи­ну, и пе­ред мо­ими гла­зами толь­ко мед­ленно приб­ли­жа­ющий­ся чер­ный си­лу­эт.

— Очу­хал­ся? — ус­ме­ха­ет­ся го­лос. — Слав­но. Сей­час по­заба­вим­ся.

Я уз­наю его. Лен­нокс.

Ми­рот­во­рец ус­ко­ря­ет шаг, на хо­ду дос­та­вая что-то из-за спи­ны. Сна­чала мне ка­жет­ся, что это па­лоч­ка, но ког­да Лен­нокс под­хо­дит бли­же, я по­нимаю, что пред­мет слиш­ком длин­ный для па­лоч­ки. Слиш­ком ши­рокий. С за­ужен­ной руч­кой.

Это би­та. Вро­де бы та­кая же, как для иг­ры в квид­дич, но есть од­но не­боль­шое от­ли­чие — ос­трые ши­пы раз­ной дли­ны. Это не би­та. Это ду­бин­ка.

— Нет, — про­из­но­сит Лен­нокс, пой­мав мой взгляд на сво­ем ору­жии, — слад­кое ос­та­вим на по­том.

Я жду, ког­да он вы­тащит па­лоч­ку и нап­ра­вит её в ме­ня. Жду, но это­го не про­ис­хо­дит. Сог­нув но­ги в ко­ленях, Лен­нокс са­дит­ся нап­ро­тив и ух­мы­ля­ет­ся. Его улыб­ка боль­ше на­поми­на­ет зве­риный ос­кал.

— Жаль, что твоя же­нуш­ка уже от­ки­нулась — втро­ем бы­ло бы ве­селее, как счи­та­ешь? — ядо­вито хо­хочет ми­рот­во­рец.

Я плюю в не­го. Ли­цо уб­людка пок­ры­ва­ет­ся кро­вавы­ми ка­пель­ка­ми. Лен­нокс за­махи­ва­ет­ся и со всей си­лы бь­ет мне в че­люсть. Всё ли­цо тут же ка­мене­ет от нес­терпи­мой бо­ли. Ми­рот­во­рец про­дол­жа­ет на­носить уда­ры, жад­но вми­ная ку­лаки в моё те­ло. Я не пы­та­юсь за­щищать­ся: у ме­ня не хва­тит сил да­же на это.

Не знаю, сколь­ко про­ходит вре­мени, преж­де чем Лен­нокс ос­та­нав­ли­ва­ет­ся. Мо­жет, ми­нут де­сять. Мне же по­каза­лось, что из­би­ение дли­лось нес­коль­ко ча­сов. Гу­бы ми­рот­ворца дви­га­ют­ся, но я уже пло­хо со­об­ра­жаю и прак­ти­чес­ки не вслу­шива­юсь в его речь до тех пор, по­ка он вдруг не про­из­но­сит имя мо­его сы­на.

— Па­ди, ин­те­рес­но, что ста­ло со Скор­пи­усом, да? — ус­ме­ха­ет­ся Лен­нокс, жад­но нас­лажда­ясь мо­им обе­зумев­шим взгля­дом.

Я со­бираю пос­ледние ос­татки сил, что­бы прох­ри­петь:

— Где… где он… где Скор­пи­ус?..

— Так я те­бе и ска­зал, — про­тив­но го­гочет ми­рот­во­рец.

Кра­ем гла­за я за­мечаю, как его ру­ка тя­нет­ся к ду­бин­ке. Это пос­леднее, что мне уда­ет­ся за­пом­нить, за­тем нас­ту­па­ет мгла.

* * *

Не знаю, сколь­ко прош­ло вре­мени. У ме­ня ужас­но бо­лит го­лова. Я пы­та­юсь отод­ви­нуть­ся от сте­ны, по­тому что лю­бое при­кос­но­вение к за­тыл­ку за­кан­чи­ва­ет­ся прис­ту­пом тош­но­ты и го­ловок­ру­жени­ем. Ка­мен­ный пол со­вер­шенно не ос­ту­жа­ет ко­жу. Ме­ня ли­хора­дит. По­дав­шись впе­ред, я не мо­гу сгруп­пи­ровать мыш­цы, по­это­му бес­по­мощ­но упи­ра­юсь жи­вотом и ру­ками в но­ги. Что-то не так. Я прит­ра­гива­юсь к сло­ман­ной но­ге. Прит­ра­гива­юсь, но ни­чего не про­ис­хо­дит. Аб­со­лют­но ни­чего. Но­га по­теря­ла чувс­тви­тель­ность. Это очень дур­ной знак. Мой же­лудок сво­дит, язык пе­ресох от жаж­ды. Сто­ит от­крыть гла­за, и да­же кро­меш­ная ть­ма на­чина­ет кру­жить­ся пе­редо мной. Те­ло су­дорож­но вздра­гива­ет, пред­ве­щая рво­ту. Ме­ня тош­нит. Гу­бы чувс­тву­ют что-то горь­кое. Желчь.

Пле­вать. Пле­вать на всё, кро­ме од­ной мыс­ли: Скор­пи­ус. Я не знаю, что с ним. От это­го еще ху­же. Я ни­ког­да не смо­гу прос­тить се­бе его по­терю. И во всем лишь моя ви­на. Толь­ко моя. Не будь я та­ким по­дон­ком в юнос­ти, сей­час бы Ас­то­рия бы­ла жи­ва, а Скор­пи­усу не приш­лось бы ви­деть весь тот ужас, не пред­назна­чен­ный для глаз ре­бен­ка… Что там ре­бен­ка — не вся­кий взрос­лый смо­жет пе­режить та­кое.

Ско­рей бы всё за­кон­чи­лось. Ско­рей бы.

Сно­ва лязг две­ри. Опять ко мне под­хо­дит ми­рот­во­рец, но это не Лен­нокс. Джо­зеф. Тот, кто дер­жал ме­ня, по­ка сго­рала Ас­то­рия.

Он ни­чего не спра­шива­ет, ни­чего не тре­бу­ет. Прос­то из­би­ва­ет. Ра­ду­ет то, что он хо­тя бы не сме­ет­ся. На этот раз ме­ня хва­та­ет ми­нут на пять. Гла­за за­каты­ва­ют­ся, но пе­ред этим я слы­шу крик, соп­ро­вож­да­ющий­ся гром­ки­ми хлоп­ка­ми.

* * *

Ды­шать боль­но. Ско­рее все­го, у ме­ня сло­маны реб­ра.

Что-то из­ме­нилось. Ста­ло теп­ло и су­хо. Да­же сквозь зак­ры­тые гла­за на ве­ки па­да­ет яр­кий свет. Я не мо­гу по­шеве­лить­ся. По­нять что-ли­бо то­же не уда­ет­ся. Яс­но лишь од­но — я ле­жу на чем-то твер­дом, а вер­хняя часть ту­лови­ща слег­ка вы­ше, чем но­ги.

В воз­ду­хе ви­та­ет ка­кой-то стран­ный за­пах. Не­кая смесь из тош­нотвор­но слад­ких и оса­доч­но-горь­ких аро­матов. Не ска­зать, что это при­ят­но, но хо­тя бы луч­ше, чем за­пах в том под­ва­ле.

Тут же сле­ду­ет воп­рос: ес­ли я уже не в под­ва­ле, то где же тог­да? Нес­коль­ко се­кунд я пы­та­юсь со­об­ра­зить, но по­том бро­саю все по­пыт­ки. Я не сдох. И это не ра­ду­ет. Луч­ше бы мое сгнив­шее те­ло наш­ли и вы­кину­ли на по­мой­ку.

— Он при­ходит в се­бя? — ос­то­рож­но по­ин­те­ресо­вал­ся жен­ский го­лос, раз­давший­ся сле­ва от ме­ня.

— По­хоже на то, — от­ве­тила дру­гая де­вуш­ка. Звук раз­да­вал­ся по­одаль и был мяг­че и неж­нее, чем пре­дыду­щий го­лос. Ско­рее все­го, об­ла­датель­ни­це не боль­ше шес­тнад­ца­ти.

— Мо­жет, сто­ит её поз­вать? — не­уве­рен­но прох­ри­пел кто-то. Оче­вид­но, мо­лодой па­рень, у ко­торо­го толь­ко на­чал ло­мать­ся го­лос.

Нас­ту­пила дли­тель­ная па­уза, слов­но тро­ица ре­ша­ет, как пос­ту­пить. Мо­жет, их боль­ше, чем трое: мои гла­за по-преж­не­му зак­ры­ты. Су­дить труд­но. При­ходит­ся опи­рать­ся на слух.

— С од­ной сто­роны, — на­чина­ет раз­мышлять взрос­лый жен­ский го­лос, — глав­ный зап­ре­тил под­пускать ко­го-ли­бо к не­му. А с дру­гой — она ведь так про­сила, что­бы мы пре­дуп­ре­дили её, ког­да он оч­нется.

— Да, они ведь учи­лись вмес­те, — со­чувс­твен­но про­из­но­сит де­вуш­ка.

— Зна­чит, я по­зову ее, — твер­до че­канит па­рень, ко­торо­му, ви­димо, на­до­ело те­рять­ся в сом­не­ни­ях.

В сле­ду­ющую се­кун­ду слы­шит­ся шо­рох тя­желой, слов­но прих­ра­мыва­ющей пос­ту­пи. В от­да­лении раз­да­ет­ся скрип. Дол­жно быть, па­рень вы­шел за дверь.

Внут­ри всё на­чина­ет го­реть. Ме­ня сно­ва ли­хора­дит. Жар раз­ли­ва­ет­ся по все­му те­лу, прак­ти­чес­ки ли­шая воз­можнос­ти вды­хать и вы­дыхать воз­дух. Мо­его лба ка­са­ет­ся что-то неж­ное и ма­лень­кое.

— У не­го опять тем­пе­рату­ра по­выси­лась, — нер­вно го­ворит де­вуш­ка.

Не­ожи­дан­но жар от­сту­па­ет. Он про­ходит так же быс­тро и вне­зап­но, как и нас­ту­пил. Бо­лее то­го, по все­му те­лу раз­ли­ва­ет­ся бла­жен­ное спо­кой­ствие. Спо­кой­ствие, ко­торо­го мне так не хва­та­ет пос­леднее вре­мя. Ви­димо, ме­ня ка­ким-то об­ра­зом на­кача­ли ус­по­ко­итель­ным си­ропом.

Я ре­ша­юсь от­крыть гла­за. Ве­ки пос­лушно под­ни­ма­ют­ся. Яр­кий свет боль­но ре­жет сет­чатку, от­пе­чаты­ва­ясь бе­лыми пят­на­ми. Моё зре­ние по­тихонь­ку вос­ста­нав­ли­ва­ет­ся, но лиц тех, кто на­ходит­ся ря­дом, раз­гля­деть по­ка не уда­ет­ся.

— Где я? — на удив­ле­ние, мой го­лос зву­чит твер­же и чет­че, чем я рас­счи­тывал.

— Виль­кье, — ще­бечет ря­дом мо­лодой го­лосок, по­том, нем­но­го по­раз­ду­мав, до­бав­ля­ет: — во­ен­ный гос­пи­таль.

Я чувс­твую го­ловок­ру­жение. При­ходит­ся вновь зак­рыть гла­за, тол­ком ни­чего и не уви­дев.

Я уже слы­шал рань­ше это наз­ва­ние. Виль­кье. Мозг на­чина­ет со­об­ра­жать.

Виль­кье — де­ревуш­ка, рас­по­ложен­ная в от­да­лен­ных угол­ках Фран­ции. Ког­да-то мы при­ез­жа­ли сю­да. В то вре­мя я был еще ре­бен­ком. У на­шей семьи имел­ся здесь не­боль­шой особ­няк. Мать лю­била это мес­то: пря­мо с тер­ра­сы от­кры­вал­ся пот­ря­са­ющий вид на Се­ну. Мне бы­ло не до кра­соты. В детс­тве в этой де­ревуш­ке ме­ня прив­ле­кало лишь то, что она прак­ти­чес­ки не тро­нута ру­кой ци­вили­зации. Мож­но бы­ло спо­кой­но бро­дить вдоль бе­рега ре­ки или меж гор­ных рас­ще­лин. Ко­неч­но, го­ры здесь бы­ли не очень вы­сокие, но от пос­то­рон­них глаз уда­валось скрыть­ся. Не то что­бы я лю­бил быть в оди­ночес­тве, прос­то быс­тро ус­та­вал от кри­ков от­ца, из-за че­го с жад­ностью сма­ковал каж­дую се­кун­ду, про­веден­ную вда­ли от особ­ня­ка. Рель­еф мес­тной при­роды поз­во­лял от­го­родить­ся от пов­седнев­но­го ми­ра.

Я не пом­ню, что бы здесь на­ходил­ся гос­пи­таль. И по­чему во­ен­ный? Мо­жет, дру­гих здесь прос­то нет…

Пос­лы­шал­ся скрип две­ри. Кто-то во­шел.

— Спа­сибо, что поз­ва­ли, — раз­дался чей-то го­лос.

Чей-то ужас­но зна­комый го­лос. Я пы­та­юсь при­пом­нить сло­ва той де­вуш­ки. Ка­жет­ся, она про­гово­рила что-то вро­де: «Они ведь учи­лись вмес­те…»

Те­перь по­нят­но, от­ку­да мне зна­ком этот го­лос. Хог­вартс. Дру­гих ва­ри­ан­тов быть не мо­жет, по­тому что я не нуж­дался в даль­ней­шем обу­чении в выс­ших за­веде­ни­ях. Бла­года­ря от­цу, ко­неч­но.

Мо­жет быть, это кто-ни­будь с мо­его фа­куль­те­та. Го­лос ужас­но зна­комый. В прош­лом я час­то его слы­шал. Го­лос Де­вуш­ки. Ско­рее все­го, лет ей столь­ко же, сколь­ко и мне: око­ло двад­ца­ти шес­ти.

— Как он? — спра­шива­ет она.

— По­ка в ре­мис­сии, но ста­биль­ность не га­ран­ти­рую, — за­учен­но от­ве­тила жен­щи­на.

Ес­ли пе­ревес­ти на ан­глий­ский, эта фра­за оз­на­ча­ет что-то вро­де: «Ну, вро­де бы не труп, но мы ни­чего не обе­ща­ем». У ме­ня сно­ва на­чина­ет нес­терпи­мо бо­леть го­лова. Воп­ро­сы всплы­ва­ют один за дру­гим, вы­зывая миг­рень. Мо­его лба вновь ка­са­ет­ся чья-то ру­ка.

— Жа­ропо­нижа­ющее да­вали? — тре­бова­тель­но спра­шива­ет зна­комый го­лос.

Ви­димо, от­ве­тили ей кив­ком, так как вслух она про­из­несла:

— Зна­чит, не по­мог­ло.

В па­мяти кру­жат­ся вос­по­мина­ния. У ко­го из мо­их од­но­кур­сниц та­кой го­лос? У ко­го? От­вет при­ходит не­ожи­дан­но.

Я на­силу раз­лепляю гла­за, что­бы удос­то­верить­ся в сво­ей пра­воте.

— Не ше­велись, Мал­фой, — пре­дос­те­рега­юще го­ворит она.

Гер­ми­она Грей­нджер. Она учи­лась со мной на од­ном кур­се. Я не­нави­дел её. Точ­нее, её не­нави­дел мой отец. Он от­но­сил­ся так ко всем, чья кровь бы­ла не чис­та. В дет­ские го­ды я под­ра­жал ему. Я под­ра­жал сво­ей фа­милии.

Сей­час, уви­дев эту де­вуш­ку пе­ред со­бой, я не ис­пы­тываю ни­чего. Ни ра­дос­ти, ни огор­че­ния. Мне прос­то всё рав­но, где по­дыхать и кто в этот мо­мент бу­дет ря­дом.