Глава 127. До потери пульса

На сцене Даня стоял чуть опустив голову,в свете мягкого, золотого прожектора, словно под солнцем, которое пробивается сквозь старое окно.Толпа гудела где-то далеко,но как только он произнёс первые строчки —всё стихло.

— Скажи, а ты не боишься разбиться насмерть?..

Голос дрожал. Не от страха — от правды.Он звучал так, будто пел не песню, а исповедь, вырезанную прямо из груди.

И где-то в зале, в полумраке, Лёша замер.Он узнал эти слова.Каждое из них было строчкой, рождённой между ними.Он знал, как Даня писал эту песню — ночью, сидя на подоконнике,в старой квартире с бабушкиным ремонтом,в футболке с выцветшей надписью и небритым подбородком.

Он помнил — как Даня тогда повернулся к нему, глаза блестели от вина и бессонницы,и сказал:— "Слушай... а если я разобьюсь насмерть, ты запомнишь меня хотя бы на чуть-чуть?"Лёша тогда засмеялся, подумал, что это шутка.А Даня не смеялся.Он просто улыбнулся — тихо, устало, будто уже знал, что всё впереди рухнет.

Теперь Лёша слушал,как этот голос, такой родной, медленно рвёт воздух,и каждый аккорд, каждый шёпот струны будто проходил по его телу.

В это дождливое лето я прижимал к себе твоё тельце...

Эти слова — словно нажатие на старую, зажившую, но не забытую рану.Он вспомнил всё.Тот дождь, липкий, августовский, когда они шли босиком по лужам,и Даня вдруг остановился,снял мокрую рубашку в клеточку — ту самую, его любимую,и накинул на Лёшу.— "Замёрзнешь, дурень," — сказал он тогда, смеясь.

Лёша помнит его пальцы — холодные, но нежные.Помнит, как они стояли под козырьком старого дома,и Даня тёрся лбом о его щеку, шептал:— "Навсегда. Слышишь? Навсегда."

И тот запах карамельных духов,смешанный с дождём, с сигаретным дымом, с чем-то своим, домашним.Запах, который Лёша потом искал во всех других —и больше не находил.

Кусать мои губы, нижнюю особенно, до крови...

Он ощутил, как это было —тёплое дыхание у шеи, губы, цепляющиеся за кожу,руки, что ищут опору,и лёгкая боль — та, что делает всё реальнее.

Обнимать рёбра, обнимать, чтоб чувствовать, что рёбра ломит...

Да, Даня всегда обнимал сильно.Слишком сильно, будто боялся, что если отпустит — Лёша исчезнет.И, может быть, именно поэтому теперь ему казалось,что без этих объятий он распадается на части.

Я хочу быть с тобой до потери пульса...

И на этих словах у Лёши перехватило дыхание.Он не просто слышал — он снова был там.В маленькой комнате, где свет тусклой лампы падал на стены,где гитара стояла у кровати,а Даня лежал рядом, уткнувшись носом ему в плечо.Тогда Лёша гладил его по волосам,и Даня полушёпотом сказал:— "Если когда-нибудь будет больно, просто вспомни, как мы смеялись под дождём. Ладно?"

И сейчас — он вспомнил.Каждый вздох.Каждую секунду.Как будто всё это происходило прямо сейчас,и если закрыть глаза — можно снова ощутить ту влажную кожу,тот смех, то "люблю тебя" на выдохе.

Катя смотрела на Лёшу — и не понимала.Он стоял, будто под водой,глаза стеклянные, губы дрожат,а на щеке — блеснуло что-то похожее на слезу.Он даже не вытер её.

А Даня продолжал петь,глядя куда-то поверх зала,но в какой-то момент, на строчке "Любимый, я правда люблю тебя...",он вдруг поднял взгляд —и встретился глазами с Лёшей.

Оба замерли.На долю секунды — но этого хватило,чтобы весь зал исчез.

И Лёша понял:всё это время, все эти слова,все эти "я хочу", "я люблю", "я скучаю" —были сказаны ему.

Музыка стихла.Даня опустил голову,сжал микрофон так, что побелели костяшки пальцев.Лёша стоял, не дыша,словно каждое слово Дани оставило в нём отпечаток —больной, живой, настоящий.

И когда свет на сцене потух,и зал начал медленно аплодировать,Лёша всё ещё видел перед глазами не сцену,а ванну, залитую тёплым светом,мокрые волосы Дани,и слышал его голос —тихий, уставший, но такой любимый:

"Я очень люблю тебя до сих пор.Да, я очень, я очень люблю тебя."

И в груди снова зажглось то старое чувство —как будто пульс на секунду сбился,и всё внутри шептало:

До потери пульса.