Глава 86. "Дрожащие струны"

Весна стояла в самом разгаре. Воздух был густым, влажным, пах чем-то сладким — распускающейся черёмухой, свежей землёй и дождём, который только что прошёл. На асфальте отражалось небо, будто кто-то вылил туда половину мира.

Лёша шёл по улице с футляром в руке. Ветер трепал края его пальто, солнце пробивалось сквозь редкие облака, и он почему-то чувствовал себя школьником — тем самым, которому не терпится подарить кому-то что-то важное. Он знал: этот день Даня запомнит.

Дверь открылась почти сразу.Даня стоял на пороге, растрёпанный, в чёрной футболке и тех самых сбитых красных кедах, которые он носил уже столько лет, что их подошвы будто впитали каждый его шаг.В его бордовых волосах путались солнечные лучи, и он выглядел немного растерянным, будто не верил, что Лёша действительно пришёл.

— Лёш?.. — его голос прозвучал тихо, будто с хрипотцой. — Что это у тебя?..

Лёша улыбнулся, чуть неловко, как будто сам нервничал.— Подарок. Для тебя.

Он поставил футляр на пол и щёлкнул замками. Крышка открылась — и в комнату ворвался отблеск красного лака. Гитара была будто соткана из заката: глубокий, насыщенный оттенок, блестящие струны, лёгкий запах нового дерева.

Даня замер.Руки опустились вдоль тела, дыхание перехватило.

— Э... это... — слова будто застряли в горле. — Лёш... э... мне?

— Тебе, — просто сказал Лёша. — Под твои кеды.

Он улыбнулся — мягко, почти детски.А Даня не знал, что делать. Он стоял и смотрел на гитару, как на что-то нереальное. Глаза блестели, пальцы дрожали.

Он шагнул ближе.Провёл рукой по струнам — звук вышел тихий, нерешительный, будто сам ещё не понял, что стал реальным.

— Красная... — прошептал Даня, и уголки его губ дрогнули. — Под кеды... ты... ты запомнил?..

— Конечно, — сказал Лёша. — Я всё запоминаю, что касается тебя.

У Дани перехватило дыхание. Горло сжалось.Он хотел сказать «спасибо», но слова не выходили.Губы дрожали, подбородок подрагивал, глаза блестели от слёз.

— Лёш... я... я н-не... не знаю, что сказать... — заикнулся он, прикрывая рот рукой. — Я... н-наверное, выгляжу г-глупо...

— Нет, — тихо ответил Лёша, делая шаг ближе. — Ты выглядишь... настоящим.

Даня сел на кровать, держа гитару на коленях. Пальцы тряслись так, что первые аккорды звучали рвано, но в этом дрожании было столько живого, тёплого — как будто каждая струна отзывалась его сердцу.

— Дрожа... — хрипло сказал он, пытаясь рассмеяться. — Даже руки не слушаются...

— Ничего, солнце, — прошептал Лёша. — Это от счастья.

Даня поднял на него взгляд.В глазах — слёзы, улыбка, растерянность, и какая-то безграничная нежность, от которой у Лёши защемило грудь.

— Я... я... я правда с-счастлив... — прошептал Даня, запинаясь. — П-просто... просто не в-верится...

Он вдруг прикрыл лицо руками, будто стеснялся своих эмоций, но плечи дрожали, и Лёша понял — он плачет.Не от боли. Не от страха. А от того, что впервые за долгое время кто-то просто помнил, просто услышал, просто подарил ему кусочек мечты.

Лёша сел рядом, молча, не говоря ни слова. Он просто протянул руку и сжал Данину ладонь, тёплую, всё ещё дрожащую.— Даня, — тихо сказал он. — Знаешь... я просто хотел, чтобы у тебя было что-то, что звучит, когда тебе плохо.

— Как ты, — тихо ответил Даня, не поднимая взгляда.

Лёша улыбнулся.— Значит, теперь у тебя есть две гитары.

Они сидели до вечера. Даня пробовал первые аккорды, ошибался, снова пробовал. Смеялся сквозь слёзы, хрустел пальцами, пытался вспомнить старую мелодию, которую когда-то писал в блокноте.

Лёша слушал. Просто слушал.И от каждого звука, от каждой дрожащей ноты ему становилось тепло.

Потом Даня поднял глаза и тихо сказал:— Лёш... если б ты знал... как мне сейчас... будто весна внутри.

— Я знаю, — ответил тот. — Я вижу.

И Даня, не удержавшись, вдруг улыбнулся так, как не улыбался, наверное, целую вечность — по-настоящему.Просто, искренне, с дрожью в губах и блеском в глазах.

И в тот вечер весна вошла в дом не через окно.Она зазвучала в красной гитаре, в дрожащем голосе,в том, как Даня впервые снова почувствовал себя живым.