31 Глава

Небольшое напоминание: предыдущая и данная главы написаны от лица Лизы, сестры Матвея.

Я дико облажалась.

Постукивая носком правой ноги и догрызая ноготь на большом пальце правой руки, а левой сжимая локоть правой, я нервничаю. Ха. Словно по моим невербальным жестам этого было не разобрать. Взгляд мечется влево-вправо: от Лёши к Тиме. От мужчины в форме с его полными инициалами на нашивке его рубашки и пистолетом за ремнём в кобуре к парню в чёрной толстовке, унисекс серых штанах и чёрной бейсболке. Тима сжимает ручку рюкзака, небрежно накинутого на плечо. Я не понимаю, злится ли он, разочарован ли, или ему всё равно, потому что лицо спрятано кепкой. Он смотрит на Лёшу. Не на меня. Он не смотрит на меня длительных 35... Нет, уже 36 секунд!

Кажется, я предпочла бы бросить его по телефону, нежели так.

Какой я ребёнок, Господи, какое же я дитя! Зачем полезла в отношения с человеком, главный незакрытый гештальт которого тот факт, что его оставили одного?! Бросили, скинув ответственность в руки госучреждения. Оставили одного: маленького, напуганного, жаждущего любви. И я поступила с ним аналогично. Нет, ещё его не бросила официально, но разве это не конец?

Хотя как бы сказал Йоги Берра: «Это не конец, пока не конец».

Его взгляд наконец поднялся.

В глазах Тимы слёзы, рука на ручке рюкзака дрожит, губы тоже. Эти губы желали мне сладких снов, называли меня Клубничкой и должны были целовать. А сейчас по ним течёт солёная жидкость, и мне должно быть невыносимо стыдно за то, что я его не люблю.

Я качаю головой из стороны в сторону, словно молча оправдываюсь. «Тим, это неправда. Тим, давай я буду тебя любить? Тим, прости, я такая дура. Тим...» - всё хочется затараторить. Хочется его обнять. Но я не двигаюсь с места, не расслабляю ни мышц рук, ни ног, ни мимических. Мне очень жаль. А ещё больше жаль, что я не могу сказать, что мне жаль. И даже больше жаль, что не настолько я чувствую за собой вину, сколько по моему мнению должен чувствовать изменщик.

Но технически я ведь и не изменяла? Да и возможно ли вообще изменить тому, кого ты не любила, просто любя другого? Лёша меня даже не касался никак. Ну, в романтичном или интимном плане. Как и Тима. Лёша в этом случае хотя бы в детстве и раннем подростковом возрасте трепал мои волосы, щёки и иногда щекотал. Прикосновения Тимы же должны были быть ласковыми, нежными, любящими. Любит ли он меня?

Глаза его говорят, что да. Пожалуйста, пусть они лгут. Пожалуйста, пусть я не привязала к себе его настолько, чтобы у него рухнул мир. Пожалуйста, пусть я не его мир. Пожалуйста...

Тим отвёл взгляд и поднял голову, поправив бейсболку. Мокрые дорожки на его щеках уже высыхали, а цвет кожи возвращался от розоватого к бледному фарфоровому. Что он увидел в моих глазах? Что прочитал? А может и вовсе разглядел пустоту?

***

Я дёргаю за рукав клетчатой рубашки отца. Такая же чёрно-белая, выцветшая, как и его вид. Куча морщин на лице делают его хмурым стариком. Почему он так постарел? Он умирает?

Мысли застревают в голове уже подросшей Лизоньки. Она умная, она взрослая, она хоть и не её брат, но тоже умеет собраться с силами и быть самостоятельной и не задавать лишних вопросов папе. Папа разбит, - она чувствует это. Видит как яркие краски, втесняемые мамой в характер отца, тускнеют. Они поблёкли.

Мягкая плотная ткань мокнет в ладошке. Я нервничаю, я боюсь спрашивать. Вдруг папа расстроится и потухнет насовсем? Вдруг он умрёт как мама? Она тоже была серой, когда я последний раз её видела. А мне никогда не хотелось быть на месте Уэднесдей. Я скорее взбалмошная её ярко-розово-кислотная соседка с разноцветными прядями и диким перевозбуждённым оскалом.

Тяну папу за рукав в третий раз. Этот вопрос я не могу не задать. Я должна знать. Отец ставит вонючий, стеклянный, гранёный стакан на стол и медленно поворачивается ко мне.

- Что, Лизок? - на выдохе предъявляет, будто еле живой. Устало. Чрезмерно устало.

- Папа, а что значит пустота внутри?

- Пустота? - он вздыхает. «Боже, как не хочется об этом говорить» - твердит его воздыхание.

- Внутри. Внутри человека, да.

- Значит пустой он. Как стакан.

Отец возвращает внимание к жидкости на дне стакана. Допивает одним резким рывком, запрокинув голову. С резким стуком ставит на стол, заставляя отшатнуться от него.

- Вот он пустой, дочь.

Глаза, наполненные страхом, шарят по стеклу, по которому медленно спускается капля на дорогой стол. Когда-то его выбирала мама. Ей было так важно именно это дерево, на котором теперь небольшая лужица водки.

- Надо ли его наполнять? - я смотрю как в гранях стакана отсвечивает свет от люстры. Глаза наполняются слезами. Я не люблю, когда папа пьёт.

- А зачем же он ещё тогда, милая моя?

Милая моя. Так он любил называть маму.

- Наполняй его соком, чаем, компотиком... Не этой вонючкой. Ты от неё грустным становишься. И пустым. Как будто бы эта жидкость высасывает из тебя жизнь. Врачи так по телевизору и говорят!

- Врачи и про маму многое говорили... - отец сжимает стакан в руке, а затем швыряет его в пол. Тот с дребезгом разлетается, а сам отец поднимается из-за стола резким рывком, едва не перевернув красивый, когда-то мамин любимый стол. Я отшатываюсь назад, уже ища пути отхода. Зря я к нему подошла. Мне же тоже перепадёт!

Я срываюсь с места. Маленькие ножки меряют огромную квартиру шажками. Я хотела убежать в комнату, но услышала шевеление в замочной скважине. Матвей вернулся!

- Матвей! - дрожащим от страха и слёз голосом я зову его и бегу в прихожую, с разбега врезаясь в него с объятиями. Он не шелохнулся. Посмотрел сверху вниз на меня и поднял глаза к дверному проёму. Из кухни слышался вопль и постоянные глухие удары. Словно бы кто-то колотил то по столу, то по шкафам, то по остальным составляющим кухни. Словно бы.

Матвей мягко меня отстраняет, садится на корточки и вытирает большими пальцами слёзы.

- Ты пошла к нему?

- Да. Я хотела всего лишь спросить!

- Лиза, я сколько раз просил не приближаться к нему? Мне тебе охранника нанять?

- Но это же наш папа, а не враг какой!

- Уверена? - хриплый бас заставляет мою кожу покрыться мурашками. Я молчу. Мне нечего ответить. Отец громит что-то деревянное, и у меня случается новый приступ захлёбывания. Мамин стол? Брат кладёт ладонь мне на голову и прижимает к плечу.

- Ну всё, всё. Тише, смелая моя. Я всё решу. Решу, слышишь? Ты будешь в порядке.

- А папа?

- А папа сам за себя будет переживать. Давай так: я позову Лёшу, и он поиграет с тобой, пока я буду успокаивать папу? Согласна?

- Только если он принесёт что-то солёненькое.

Матвей целует меня в лоб.

- Принесёт обязательно. Пойдём провожу тебя.

Матвей за руку отводит меня в комнату и заставляет запереться. Через 10 минут в мою комнату проникает Лёша с сухариками с холодцом и хреном и рифлёными «Lay's» с зеленью.

- Здарова, малая. Ты как?

Я шмыгаю носом, утирая слёзы пальцами.

- Нормально.

- Когда нормально не ревут в три ручья. - он усаживается на кровать, подогнув одну ногу под другую. На лице мягкая улыбка и круги под глазами. Это из-за работы. Он поддерживает Матвея, которому приходится зарабатывать нам на хлеб, воду и свет, и ходит вместе с ним подрабатыватб в ночные смены.

- А вот и не в три! - командным тоном развеваю печаль в собственном тоне. Я устала бояться и плакать. Я это совсем не люблю. Я люблю хихикать и улыбаться. Лёша как раз здесь за этим. У него смешные шутки.

- А во сколько?

- В два. У меня же два глаза!

- А это тогда что? - он тыкает мне в лоб, который я потираю, словно бы от его прикосновения остался ушиб.

- Где?

- На лбу у тебя.

- А что у меня на лбу?

- Третий глаз. Всевидящее око.

- Тогда оно не должно плакать, раз всё видит. Людей пугает именно неизвестность. Оттого они и плачут. Я не знаю на что папа способен и боюсь его.

- Лиз.

- А?

- Хватит по телеку всякую психо-фигню смотреть. А то умнее меня станешь, уже и над шутками моими смеяться перестанешь.

И вопреки его словам я смеюсь сквозь слёзы. Он утирает их также, как Матвей. Только если у Матвея руки жёсткие, как бы он не пытался расслабиться и быть нежным, Лёше для этого и напрягаться не нужно. Умение ласково со мной обращаться словно бы вплетено в его характер и темперамент.

- Сухарики или чипсы?

- Сухарики.

- Не понимаю как ты ешь эту гадость. Горько же.

- Это вкусно! - я беру открытый пакетик из его рук. - Спасибо, Лёш.

- Не за что, мелкая. Домашку сделала уже?

- Ещё в школе.

- Опять задержалась?

- На перемене скучно было. - я пожимаю плечами, отправляя сухарики с хреном в рот.

- Давно ли второклашки на перемене скучают? Мы раньше помню такие погромы устраивали... Ох, вспоминать стыдно.

Я не поднимаю глаз. У него какая-то кибернетическая способность считывать меня по глазам. А он разозлится, если прочтёт то, что, будь это книгой, я бы сожгла её.

- Потому что вы бесстыжие с Матвеем!

- А ещё какие? Что в школе про нас болтают?

Я съёживаюсь.

- Учителя боятся одних имён ваших. - я перебираю сухарики, ища самый светлый среди них. Они обычно самые вкусные.

Лёша усмехается.

- У тебя кто классрук?

- Татьяна Валерьевна.

- О! У меня тоже была. Любовь моя первая школьная.

- Она же старая! - фыркаю, облизывая найденный киреешек и приятно морщась.

- Это тебе она старая. Для меня первоклассника она эталоном женской красоты была.

- А я слышала, мальчики помладше девочек любят. - ехидничаю, отправляя в рот несколько сухариков, но по пути один совершает побег на пол.

- Рот дырявый? - шутит Лёша. Я закатываю глаза и поднимаю с пола, съедая и её.

- Грязная же. - морщится он. - А если бактерии?

- Сам ты бактерия! Стафилококк!

- Ауч. Ты меня ранила в самое сердце. - он в дурашливом приступе хватается за сердце.

- И вообще, - игнорируя его «приступ», продолжаю умничать, - Ты правила что ли не знаешь?

- Какого правила? - Лёша, лёжа на кровати, поднимает глаза вверх - на меня.

- Правила пяти секунд. Пять секунд не прошло - значит можно есть.

- Вот прямо-таки и ждут твои микробы, пока пять секунд пройдёт. - хмыкает светловолосый. Я пинаю его в плечо своим носочком. Он хватает меня за ногу и делает вид, словно вгрызается в щиколотку. Я визжу и смеюсь, пытаясь вырваться, и в итоге чуть не падаю с кровати. Лёша ловит меня, откидывается на подушки, утягивая меня за собой. Закидывает руку мне на плечо, протягивает пачку с оставшимися сухариками. Я довольно доедаю их, совершенно позабыв о пьяном отце в этом же доме.

***

- Как стакан. - повторяю шёпотом про себя, вытирая дорожки слёз пальцами.

Тим уже просто кивает на слова Лёши, готовый нестись отсюда прочь. Я хочу подойти, послушать их разговор, быть частью этого. Быть частью своей же жизни. Управлять ею. За меня всю жизнь решют проблемы. Созданные мною и нет. Пора брать себя в руки. Быть самостоятельной, умной и сильной. Как брат.

И тут же, вторя моим мыслям, машина Матвея сворачивает на парковку. Если я хочу внести вклад в свою жизнь, у меня от силы есть минуты две, пока Матвей и Мия обогнут забор. Мысленно я возвращаюсь к тому, как вообще оказалась в этом нелепом стечении обстоятельств.

***

Утро того же дня.

Сдано 2 экзамена. Русский и профмат. Остался самый сложный: География. Я так переволновалась утром, что уже к самому экзамену никаких переживаний не осталось. Словно из меня все внутренности вынули и запихнули обратно в неправильном расположении. И теперь я давлюсь ими через глотку.

Поморщившись от сравнения, возникшего в голове, вдыхаю свежий воздух. На улице жарковато, поэтому голубую рубашку до локтей и бёдер я расстёгиваю на две пуговицы снизу и завязываю узелком на талии. На ногах белые джинсовые шорты, длинные носки и кеды с тремя чёрными полосками и бежевой резиновой подошвой. Школьная подруга пялится на мои открытые ноги:

- И как тебя пустили только? Слышала девчонку с 7-й школы не допустили к экзамену из-за открытой юбки. А ты в шортах...

- Не завидуй. - постепенно расслабляясь, улыбаюсь ей. Воздух в тени свежий, сквозь деревья просвечивает солнце, самая тяжёлая задача на сегодня завершена, и теперь мне хочется отдохнуть. Я столько времени притворяюсь, строю из себя выгодную другим личность с характеристиками, зачастую мне и несвойственными, что крайне устала быть не собой. А ради кого?

Я вздыхаю.

- Едешь? - большим пальцем указав на школьный автобус, спрашивает Виолетта.

- Нет, прогуляюсь.

Она выгибает бровь:

- 5 километров?

Я отмахиваюсь:

- Меня заберут. - махнув на неё рукой, двигаюсь к выходу со школьной территории, параллельно доставая телефон из сумочки, что 4 часа был без внимания. Соскучилась по моим диалогам. Открываю первый с Мией: пишу, что всё в порядке. Я хоть и переживала, но считаю, что написала экзамен хорошо. В целом, профильная математика не такая уж и запаристая, как многие говорят, если за ней подольше посидеть и разобраться. Производная простых и сложных функций так и вовсе мои фавориты.

Отчитавшись девушке брата, пишу два слова Тиме: «Я порядок.» До этого я успела записать ему гс на несколько минут, пока ехала на экзамен и сильно переживала.

Большего не могу ему сказать. Нечего. Меня жутко задолбало изображать любовь. Мне стыдно. По крайней мере было когда-то. Но я уже жутко устало прятаться. Я не люблю его. Точнее не так. Я люблю не его. Мысли снова о Лёше, и я прожигаю глазами сообщения от него:

«Привет, мелкая.»«Как твоя профессиональная матеша?»

- Профильная. - поправляю его вслух, как если бы он стоял рядом. Улыбка сама рисуется на лице, а в груди укладывается тягучая дымка спокойствия. Дав себе минуту на подумать, я решаю быть честной. Открытой. Сегодня. Сейчас. Я уверена в себе, как никогда. В своих чувствах, в своих намерениях и мыслях.

Утрення тревога теперь обретает иной смысл: на меня много всего навалилось, я многое держала в себе (включая, конечно, знания по математике, которые развеялись с выходом из аудитории), а сейчас позволила себе быть честной. И я готова как никогда совершить этот каминг-аут.

К слову о том, как мы общались с Лёшей последние пару месяцев (а мы в самом деле общались, и я даже научила пользоваться его ВПН, чтобы я могла отправлять ему кружочки в любимом мессенджере): с того первого раза, как он меня отвёз, он не раз помогал мне. Иногда я просила его подвезти меня куда-то, иногда он сам инициировал заботу - интересовался моими делами, узнавал адреса, по которым я находилась, что меня не пугает, а даже наоборот, возбуждает. Он искал меня. Он находил. Он был рядом. Поддерживал меня, когда я плакала, помогал с домашкой, когда мне не хотелось обращаться к репетитору, из-за того, что я боялась, что тот сочтёт меня совсем тупой, если я ещё раз спрошу о разнице тангенса и котангенса. Лёша заботился обо мне, бывал у нас на выходных с Матвеем и Мией, устраивал нам с ней прогулки, играл с Игорем - младшим братом Мии, недавно вернувшимся из лагеря к нам домой. И смотрел на меня. Смотрел не как на младшую сестрёнка друга. Ну и не совсем как на девушку, если на то быть честной. Скорее как на личность. Состоявшуюся, бурную, шумную, смешную, открытую в своих эмоциях и почти во всех чувствах. Кроме одного.

Но отчего-то я уверена, что и он со мной не до конца честен. В нём чувствуется недосказанность, недоговорённость, недо, недо.., недо-что?

Набрав его номер, я сразу задаю вопрос и уже знаю ответ:

- Лёш, привет. Можешь пожалуйста меня забрать?

- Привет, Лизок. Закончила?

- Ага, я так разнервничалась блин с утра..! - я делаю вдох, отложив свои переживания на потом. - Лёш, нам поговорить надо.

С секунду в трубке звенит тишина, которую прерывает звонок стационарного телефона в его офисе.

- О чём? - чётко разграничив два эти слова, он напомнил мне подростка, которого мать застукала с сигаретой в руках. Дымом тянет, хоть сигарета уже и скрылась за балконом.

- Давай ты приедешь, и мы в живую обсудим это?

- Ты в порядке, малыш?

В груди зарождается теплящее чувство. Малыш. Я прислоняюсь спиной к школьной ограде и улыбаюсь в трубку:

- Больше, чем ты можешь себе представить.

Через полчаса я уже сажусь в огромный бронированный гелик. Лёша закрывает за мной дверь.

- Ты снова хвастаешься. - чуть не мурлыкая при виде его служебной формы, поворачиваюсь к нему, снимая сумку с плеча и укладывая её на колени. Лёша забирает её, касаясь пальцами оголённой кожи. Его рука дрогнула, кадык поднялся и опустился, в взгляд каким-то щенячьим стал. Пушистый, с золотистыми в свете солнца, беспорядочно уложенными прядями, голубыми глазами и глуповатым выражением лица, значащим, что он в замешательстве, смущён, польщён и ругает себя одновременно, он откидывает сумку на заднее сиденье.

- А ты снова делаешь вид, что тебе это не нравится.

- А я вообще слишком много притворяюсь, - вздохнув, пытаюсь вернуться к своей решимости, тридцатью минутами ранее возникшей, и вдохновиться тем, что совсем скоро я перестану прятаться. Я признаюсь Лёше в своих чувствах.

Ответит ли он взаимностью? Ответит ли он хоть как то? Я - не та маленькая Лизок, рыдающая от криков отца или домашки по географии, и которую из этих ситуаций приходится спасать. Я почти взрослая. У меня день рождения через два месяца, и я почти физически ощущаю его приближение. Мне будет 18, я стану совершеннолетней, и даже грезила признаться именно тогда: когда буду иметь право на свою любовь на законодательном уровне, но что я, не человек что ли? Я живая, и в свои 17 лет могу быть услышанной, понятой, любимой в конце концов своим любимым.

Я совсем не думаю о Тиме. Я стала забывать желать ему доброго утра или спокойной ночи, поинтересоваться его делами или самочувствием, и вообще списала его со всех счетов, кроме самого главного: я не призналась ему. Но я исправлюсь, сделаю это сегодня вечером - сразу как окажусь дома. Буду с ним предельно честной и искренней. Мне жаль его. Он возненавидит меня, и его можно понять.

А кто меня поймёт?

Свернув на улочку с моим любимым кафе, Лёша спрашивает, уверенно и плавно ведя машину одной рукой:

- Надеюсь, голодная?

- Очень! - я в предвкушении поднимаю плечи и опускаю их, вырисовывая на лице глуповатое выражение, каким отсвечивал он парой минут ранее.

Он улыбается:

- Чего-чего можешь спрятать, но только не свой голод.

- А зачем его прятать? Если ты не будешь знать, что я голодная, то как у тебя появится совесть и желание меня накормить?

- Мелочь... - Лёша выдерживает паузу, давая понять, что я должна прислушаться, словно бы каждое его слово и без того не имеет для меня вселенского масштаба важности. - Я забочусь о тебе не потому, что у меня совесть или жалость играют.

- А почему? - с предвкушением поворачиваюсь к нему. Он всего на секунду отрывает взгляд от дороги и кладёт вторую руку на руль.

- Потому что боюсь Матвея. - пожимает плечами и улыбается. Улыбается, блин!

- Пф. Твои шутки не эволюционируют.

- Зато твоё чувство юмора не стоит на месте. Регрессирует с каждой нашей встречей.

От этих слов зарождается желание сморщить нос и показать ему красивый средний палец с выпиленным до идеала маникюром, но я воздерживаюсь, не желая потом выслушивать ещё большую тонну несмешного миллениальского юмора

- Ага. - только и выдаю. - Много у нас денег?

- У нас? Красавица, до общего семейного бюджета нам ещё далеко. - вроде ворчит, но в голосе улыбка. Я любуюсь его профилем.

- Хочешь сказать, ты не заплатишь за меня? - дую губы, подключаясь к игре.

- Я готов тебе весь ресторан купить, если попросишь.

- Не попрошу.

- А зря. - с вычурным НЕ-сарказмом заканчивает наш шутливый спор, сворачивая на парковку.

С охотой опустошив запасы кошелька это милого мужчины, я указала ему в сторону парка, где часто гуляю, когда мне нужно подумать. Там продают очень вкусное мороженое почти как в ГУМе в Москве и есть возможность уединиться среди деревьев. Идеальное место для преступления, которое я собираюсь совершить, и совсем не против, чтобы после грозный дядя Лёша прямо в этой служебной форме нацепил на меня наручники...

Алексей.

Когда Лиза звонит мне, я первым делом пытаюсь придать голосу как можно больше строгости, чтобы коллеги не просекли той нежности, что я питаю к мелкой с самого её рождения.

- Привет, Лизок. Закончила?

Мы договариваемся встретиться. Я к ней еду. Я уже знаю, чем закончится этот вечер. Пытаюсь развеять напряжение шутками, но сегодня они случайным совпадением ещё более дурацкие, чем я обычно пытаюсь их сделать намеренно.

Она кушает, и я расстраиваюсь, что не каждый день могу платить за её обеды, а ещё лучше готовить ей самому. Она рассказывает как переживала утром, и я жалею, что не держал её в это время за руку. Что бы она ни делала, что бы не делал я, мне всегда кажется, словно меня недостаточно для неё. Или её недостаточно для меня. Мне хочется быть рядом всегда. Ухаживать ежедневно, заботиться ежечасно, касаться её ежеминутно и ежесекундно видеть её перед собой. Я упомянул, что хотел бы провести с ней всю жизнь? Нет? Тогда я подразумевал это.

И мне страшно. Мне впервые в жизни действительно страшно за себя. Я боюсь отвечать на её чувства и ещё больше боюсь ответить не так. Страшно ранить это маленькое побитое сердечко. Она без усилий, несомненно, собирает его и склеивает снова и снова, добавляя в клей блёстки или фигурки. Её отец так старательно пытался расколотить его вдребезги маленькой Елизавете, но она и тогда не сдавалась. Прятать бутылки от отца и пытаться вывести его на честные откровенные разговоры о его задушевном поистине сильно для того её периода. Малышка потеряла мать, а затем и лишилась отца. Физическая его оболочка всегда была рядом, а вот сам отец затерялся где-то среди спиртом прожжённых склянок и презрения к самому себе. Лизок справилась и справляется по сей день с болью, что понесёт до конца своих дней. И я помогу ей в этом. Я забрал всю её боль, все терзания, и постараюсь, чтобы ту часть сердца, которую она аккуратно вложит мне сегодня в ладоши, хранить как самую памятную свою драгоценность. Самую. Она всегда была для меня самой. Самой милой, самой забавной, самой эмоциональной, самой честной, самой моей. До определённого периода. В свои лет в 13-14 она отдалилась, и я считал это нормальным. Девочка растёт, девочка уже не так нуждается в опеке и заботе. Она развивается, её жизнь течёт и наполняется новыми забавами и людьми. Подростковой влюблённостью, формированием новых взглядов на жизнь, на людей, на чувства, на парней вокруг. Ей нужен был кто-то её мировоззрения. Её склада ума. Её возраста.

Я внёс свой вклад в её становление и сделал шаг назад. Отпустил её руку и с улыбкой помахал своей, а когда увидел её на пороге квартиры Матвея, и вовсе не узнал.

«Совсем взрослая», - подумал я тогда. - «И парень есть, и красавица совсем стала. Такая же искренняя и яркая. Забавная, милая, но уже не моя мелкая.»

В парке мы первом делом идём к ларьку с мороженым. Ей беру фисташковое с вычурным названием какого-то Дубайского шоколада, а себе шоколадное. Мы в свете солнца идём к углублению внутри самого парка. Там много деревьев, прохладно и Лиза наконец сможет расслабиться и сказать вслух то, что держала в себе. То, что в себе держали мы оба, но раскрыть этого смелости ей хватило раньше, чем мне. Я ждал её совершеннолетия. Не чтобы признаться, чтобы поговорить. О ней, обо мне, о нашем прошлом в её доме, о моих мыслях о ней, о её планах на будущее. Я хочу в них участвовать, но хотел задать вопрос, кем именно она позволит мне быть в её будущем: тем же другом старшего брата или кем-то, приближенным более к ней, нежели к Матвею.

Лизок тормозит, глядя на развязавшиеся на кедах шнурки.

- Блин... - она оборачивается, словно в поиске, куда может деть мороженое, чтобы завязать их, и я, пока эта маленькая бестия в замешательстве, всучиваю ей свой рожок и опускаюсь на корточки. До ушей доносится её тихий вдох, при виде меня на коленях. Я завязываю её шнурки, специально не торопясь, и по окончанию поправляю её носочки, касаясь тёплой и гладкой на ощупь кожи, не желая отрываться.

Поднимаю глаза на Лизу и подмигиваю ей, представляя как, должно быть, обворожительно выгляжу в форме и совсем мальчишеским в свете солнца и с растрёпанными волосами перед ней на коленях. Поправляю второй носок и уже хочу, подняв снова голову, вставить шуточный комментарий, как замечаю смену выражения её лица и фиксацию взгляда на каком-то парнише примерно её возраста. Тёмный, высокий, весь в чёрном, с рюкзаком. Типичный кочевник. Такие часто носят повседневное, удобное и всегда с рюкзаками. Только не столь мрачные и симпатичные они обычно. Надеюсь, мне не придётся его обыскивать, иначе, если я найду у него травку, признание Лиза вряд ли захочет озвучивать, сидя в затхлом помещении с кучей ментов за столами с запылившейся старой техникой, кипой бумаг и нарушителями закона за решёткой.

Встаю и выпрямляюсь как раз к тому моменту, как парень преодолевает большую часть расстояния между нами. По рукам Лизы течёт мороженое, и я аккуратно забираю его из её рук.

- Купим новое. Салфетки в машине. Идём? - констатирую факт за фактом. Отчего она не двигается, ждёт, пока он настигнет нас? Это её бывший? Одноклассник? Знакомый? Парень..? Помню, Матвей говорил о каком-то придурке, с которым она по телефону общается, но мне казалось, та проблема уже решена. Если нет, прям сейчас с ней, видать, и разберёмся.

Я выкидываю мороженое в ближайшую мусорку и возвращаюсь к Лизе, напротив которой остановился тот парень. Кепка доверия не внушает. Так низко опущена - значит есть что прятать.

- Алексей. - протягиваю ему руку. Он бросает взгляд на инициалы, вышитые на моей форме, и только потом отвечает на рукопожатие.

- Тимофей.

Лиза отшатывается, врезаясь мне в плечо. Я аккуратно подхватываю её, боясь, что та упадёт, но она держится.

- Поговорим? - удивляет меня парень, слегка приподняв козырёк, видимо, чтобы видеть мои глаза, и не больше.

Я кидаю вопросительный взгляд на Лизу, и та выпутывается из моих рук, быстро кивнув и делая несколько шагов от нас. Она расстроена, обескуражена и явно нуждается в том, чтобы её прижали к тёплой груди и погладили. Эта кошка выражает такие эмоции, что мне становится стыдно на молекулярном уровне за то, что я мгновенно не исполняю её немую просьбу. Просьбу избавить её от этой муки. Она до сих не рассталась с ним? И при этом хотела признаться мне в любви? Совсем не в её характере, но мою девочку понять можно. Не мою. Вот чёрт. Надо разобраться с этим, как там его... Тимой.

- Мужской разговор? - спрашиваю его. Тот кивает, снова опустив свою кепку. - Снял бы уже. От кого прячешься?

- От себя если скажу, поверишь? - в его голосе нет раздражения, только усталость и разочарование. Бросаю взгляд через плечо на Лизу: та читает что-то в телефоне и поджимает губы. Наверное этот недоумок написал ей, чтобы договориться о встрече, что произошла раньше назначенного. Пошла бы она на неё? Передумала бы мне признаваться? Рассталась бы с ним? Почему в тебе стало так много секретов, милая? Кто вынудил тебя держать всё это в себе?

- Давай ближе к делу.

- Она моя девушка. - он кивает на Лизу.

- И ты к ней приехал?

- Приехал. Ты не её брат. Тогда кто?

- Знаешь Матвея?

- Довелось.

- Я его друг.

Тот переступает с ноги на ногу, поднимает взгляд на Лизу снова, словно пытаясь её прочесть. Она уже плачет. Чёрт, он не сказал ей ни слова, а уже довёл до слёз. Как же мне хочется втащить ему, но колотить подростков не в моей компетентности и моральных устоях. Парень не виноват, что влюбился в ту, что была занята мною.

- И ты тоже... Её парень? - он почти выплёвывает это, хотя голос дрожит. Ревёт, что ли?

- Абсолютно точно могу сказать, что так просто вы ваши отношения не закончите. - резюмирую. - Стой тут и никуда не девайся.

Подобравшись к Лизе, я присаживаюсь на корточки:

- Малая, я сейчас позвоню твоему брату, и мы вместе будем разбираться с этой ситуацией.

- Нет, нет, пожалуйста! Лёш, только не Матвею, он же мордобой устроит!

- А он, считаешь, не заслужил?

Она облизывает губы, мотая головой и поднимая взгляд на называемого Тиму.

- Не надо.

- Я не могу от него это скрыть. Это касается тебя, а значит он в любом случае будет в бешенстве. В независимости от того, кто и когда ему расскажет. А он, как твой брат, имеет право на обладание этой информацией.

Я поднимаюсь, давая понять, что разговор закончен и кладу левую руку на её макушку, почёсывая затылок, чтобы она хотя бы чуть-чуть расслабилась, и набираю Матвея. Диалог быстрый, эмоциональный, обещающий тяжёлый вечер. В глазах Лизы блестят слёзы. Я наклоняюсь к ней и стираю непролитую слезу с её мягкой щёчки.

- Скажи только честно: ты любишь этого парня?

Она резко поднимает глаза. В них страх, отторжение и конкретное «нет».

- Я тебя люблю, Лёш.

Я сглатываю. Сердце расходится в бешеном ритме, дыхание сбивается, а в голове пульсирует только одна мысль: Какого чёрта я не могу прямо сейчас усадить её в машину и увезти в место, где я смогу открыто взять её за руку и ответить взаимностью?

- Лиз... - сделав рваный вдох, протираю лицо рукой. 4 слова переворачивают мою жизнь с ног на голову. - Мы обсудим это. Обязательно. Как только разберёмся с твоим... Парнем? Бывшим? Я уже не знаю. Хорошо?

Она несколько секунд смотрит на меня заплаканными глазами, пытаясь высмотреть хоть какую-то противоречащую или, наоборот, принимающую эмоцию, и наконец кивает. Один раз. И сразу отводит взгляд.

Я не хочу делать ни шага в сторону, но всё же совершаю их. Я должен разобраться с последствиями решений этой запутавшейся девочки.

Спустя несколько минут диалога я выясняю вот что:

1) Этот парень в действительности любит Лизу.

2) Он в самом деле её парень.

3) Он приехал «сюрпризом», но удивить удалось больше у Лизы.

4) Он не намерен держать её рядом, если она сама от него отказывается.

И четвёртое для меня самое значительное. Этот парень не способен и не желает приковывать её к себе. Значит одной проблемой меньше: морду сегодня набьют только мне. Я позволил своим чувствам взять верх, я сам признался Матвею, что был с его сестрой на предполагаемом свидании, и всё это при том факте, что Лиза несовершеннолетняя.

По щекам парня текут самые настоящие слёзы, и мне почти становится его жалко. Ровно до момента, пока на парковку не въезжает Матвей с Мией.

Я поворачиваюсь на Лизу, что уже поднялась с лавочки и смотрит на нас двоих, покусывая свои пальцы. Она тоже видит машину брата, и что-то во взгляде её меняется. Лиза лишь секунду стоит неподвижно, а затем решительным шагом направляется к нам. Ох, не наделала бы ты делов, моя маленькая бестия...