Глава 8

Курсор всё ещё мигает в углу экрана.Плевать. Я уже час просто уставился в код и не написал ни строчки.

Кажется, меня просто использовали.Ха. Прямо как в дешёвой драме. Только это моя жизнь.Я для неё, наверное, был... интересным экспонатом.Простой парень, живущий в Бруклине, не похожий на всех этих прилизанных богатеньких принцев, что вьются у неё под ногами.

В её мире все с деньгами, с машинами, с фамилиями на слуху.А я?Я никто.

Никто, чёрт побери, но почему тогда я до сих пор не могу забыть, как она шептала мне в губы, как будто я для неё был всем?

Может, это было только в моей голове?Может, она просто развлекалась?Поиграла в дерзкую девочку на вечеринке, завела себе интрижку с «парнем из гетто», чтобы потом со смехом рассказать об этом подружкам за бокалом вина.«Вы бы видели его глаза, когда я поцеловала его...»

Да пошло оно.

Я не влюблён.Я не настолько тупой.

Но внутри — гниёт.Потому что даже если она ничего не чувствовала, я...Я чувствовал всё.Каждую секунду. Каждую дрожь её пальцев, когда она вцепилась в мою шею. Каждое чёртово биение её сердца.Чёрт, да я с ума схожу по ней.

А она...Она не ищет меня.Не пишет. Не звонит. Не просит объяснений.

Потому что ей, возможно, плевать.Я просто ещё один.

Неудачный эксперимент.«А что, если поцеловать интроверта?»

Ты — не герой её истории, Элиас.Ты — сноска в её главе.

Смахиваю руку по клавиатуре.Файл закрывается. Программа крашится.Как и я.

Отлично. Значит, мы переходим к поворотному моменту: Элиас, устав от самокопания, решает больше не страдать. Он будто щёлкает тумблер в голове — всё, хватит, я просто сделаю свою чёртову работу, — и с этой решимостью впервые за всё время сам ей пишет, мол, готов к занятию.

Сейчас напишу этот кусок — от его имени. Мы покажем, как он идёт в библиотеку, думая, что будет всё по-деловому... но когда видит её, всё, что он себе напридумывал, сносит к чёрту.

Я не обязан страдать.

Она не написала — ну и хрен с ней.Никаких сообщений, никаких объяснений.Наверное, так проще. Проще притвориться, что это ничего не значило. Что тот вечер — просто одна большая ошибка, вызванная алкоголем, глупостью и...Да кем я себя убеждаю?

Я сжимаю челюсть и открываю чат с её именем. Пальцы зависают над клавиатурой.

Элиас, ты тупой. Или ты работаешь, или сходишь с ума по девушке, которая, возможно, забыла твоё имя.

Пишу:

Готов на занятие.Любой день, кроме пятницы. Выбирай.

Меньше минуты — и приходит ответ:

Сегодня. Библиотека, 17:30.Не опаздывай, Рейнс.

Рейнс. Ни "привет", ни "как ты".И всё же, чёрт побери, у меня сдавливает грудь, как будто я на бегу.Я не обязан страдать, но сердце снова выбивает её имя, будто пароль, который не забылся.

⸻

17:27. Я уже в библиотеке.Слишком рано, слишком нервно.Я ищу глазами её — и вот.

Она сидит у окна, в свитере цвета вина.Волосы заколоты, несколько прядей выбились и щекочут шею. Она делает пометки в блокноте, не замечая меня. Пальцы ловко обводят что-то ручкой, она кусает губу, будто думает над задачей...

Всё, что я себе повторял — "буду холодным", "никаких лишних эмоций", "дело и только дело" — всё разлетается к чёрту.Как будто просто увидеть её — это уже боль.Но и... удовольствие.

Ты же просто репетитор, да? Только репетитор.

Я подхожу, откашливаюсь. Она поднимает взгляд — и вот, это снова она.Та, которую я трогал, целовал, почти...

— Садись, — говорит она, и я не могу понять, злая ли она, спокойная или всё же... прячется за маской.

Сажусь. Слишком близко. Или мне кажется?

— Что у нас сегодня? — спрашиваю сухо.

Она поворачивается ко мне, и в этот момент её колено касается моего под столом.

Нервы стреляют током.Чёрт, как мне с ней работать, если я до сих пор помню, как её дыхание рвалось на моих губах?

Она водит пальцем по экрану планшета, объясняя, в чём тупик. Я стараюсь смотреть на графики, а не на её губы. Бесполезно. Уголок прикушен — это не помощь.

— У тебя ошибка в формуле, — говорю. — Тут не синус, а косинус.

Она закатывает глаза.

— Я знала, что ты это скажешь.

— Так почему не исправила?

Она пожимает плечами.

— Потому что мне нужно было, чтобы ты почувствовал себя полезным. Ты же страдал без меня всю неделю, правда?

Я резко поднимаю взгляд. Она смотрит на меня спокойно, но в глазах сверкает.

Шутка. Или нет?

— Не льсти себе, — отвечаю. — Я прекрасно прожил неделю в тишине.

— Да? Тогда зачем написал?

Я молчу. Потому что хрен его знает, зачем я написал. Потому что ты не выходишь у меня из головы? Потому что когда ты смотришь на кого-то — ты как солнечный ожог, медленный, но больной? Потому что я идиот?

— Работа, — произношу. — Мы оба взрослые.

Она опускает взгляд в тетрадь и ухмыляется. Эта её уверенная ухмылка — будто она меня уже читает, как открытую книгу. И ей нравится, что я сам не знаю, на какой я странице.

Она наклоняется вперёд, показывает на запись.

— А это правильно?

Её локоть касается моего. Я ощущаю тепло сквозь ткань, и меня начинает трясти от собственной реакции. Ну что ты за жалкий кусок гормонов, Рейнс?

— Нет, — сипло говорю. — Тут тоже ошибка.

— Тебе не нравится мой стиль?

— Ты меня не слушаешь вообще.

Она улыбается.

— Наоборот. Слушаю даже слишком внимательно.

Молчание. Мы оба смотрим на экран, но не видим ничего.Воздух между нами натянут, как струна. И я не знаю, хочет ли она убить меня, поцеловать или просто проверить, сломаюсь ли я снова.

Я пытаюсь сделать вид, что мне всё равно. Что я не думаю о том, как её пальцы обвили меня той ночью. Как она шептала мне в губы «давай».Я не думаю об этом.

— Сосредоточься, — бурчу.

— Сложно, когда рядом ты, — бросает она.

— Ты флиртуешь?

— А ты хочешь, чтобы я флиртовала?

Я сглатываю. Руки дрожат. Улыбка с её губ не исчезает.

Чёрт.

Если мы не закончим этот урок быстро — я либо снова поцелую её, либо сам попрошу прекратить.— Ты напряжён, — говорит она, склонившись ближе. Её голос — шёпот, низкий, почти игривый. — Это из-за математики?

— Это из-за тебя, — вырывается прежде, чем успеваю подумать.

Она резко поднимает глаза. Глаза — ледяной голубой шторм. Ничего не говорит. Только смотрит. И ухмыляется.

— Ну, тогда... я сделаю задачу ещё сложнее.

Она наклоняется ближе. Ближе, чем нужно, чем дозволено. Так, что её дыхание касается моего уха.

— Подскажи мне ещё раз, — шепчет она. — Только медленно. Я так люблю, когда ты говоришь мне, что делать...

Голос хрипнет в горле. В животе сжимается.Я отодвигаюсь на стуле. Не к ней. От неё. Иначе — к чёрту урок.

— Не играй так, — говорю. — Ты не понимаешь, чем это может закончиться.

— А если хочу?

— Тогда ты совсем не знаешь, с кем заигрываешь.

— О, я догадываюсь, — мурлычет она.

Сука.

Сердце колотится. Ладони вспотели. Я чувствую, как она берёт ручку и нарочно касается моих пальцев, чтобы "исправить формулу".Да она же издевается.

Я вижу, как у неё дрожит плечо — то ли от смеха, то ли от того, что ей тоже не по себе.

— Ты любишь контролировать, да? — спрашивает она негромко. — Всё по порядку, всё по плану...

— Это лучше, чем быть непредсказуемым ураганом, — отрезаю.

— Я могла бы быть твоим ураганом, Рейнс.

Внутри что-то ломается.

Я хватаю её за запястье, резко, но не больно. Она замирает. На секунду замолкает.

— Ты играешь не в ту игру, Кингстон, — тихо говорю. — Если мы начнём — назад дороги не будет.

Пауза. Только дыхание. Тяжёлое, электрическое.

И тогда она тихо, почти невинно, отвечает:

— А если мне никогда не нужен был путь назад?

БАМ.

Мир будто теряет звук. Тетрадь закрывается. Урок окончен.Или начинается совсем.

Мы выходим в коридор, и я почти уверен, что это плохая идея. Всё внутри кричит не делай этого, но ноги двигаются сами. Потому что она идёт рядом.

Потому что она пахнет клубникой и грехом.

— Перерыв, — говорит она, даже не оглядываясь. — Говорят, мозг лучше работает, если дать ему кислород.

— Или отдохнуть от людей, которые мешают сосредоточиться, — бурчу.

Она усмехается. Легко, как будто ей всё равно, что только что чуть не случилось. Как будто она не дразнила меня каждой фразой, каждым касанием.

Как будто это — ничего не значит.

Мы сворачиваем в боковой коридор. Здесь тихо. Почти никого. Только пара забытых объявлений на доске и мягкий свет от окон. Тени ложатся на её лицо, и я впервые замечаю, как у неё дрожит подбородок. Может, не такая она и невозмутимая.

Она останавливается, прислоняется спиной к стене. Смотрит на меня так, будто я — загадка, которую ей интересно разгадать.

— У тебя всегда такой взгляд, когда ты хочешь поцеловать кого-то? — спрашивает она.

— У тебя всегда такие вопросы, когда хочешь, чтобы тебя поцеловали?

Молчание.

Я подхожу ближе.

Слишком близко.

Руки по бокам, упираюсь в стену, чтобы не коснуться её. Потому что если коснусь — всё. Весь контроль, вся дистанция — исчезнут.

— Скажи, если это шутка, — шепчу. — Сейчас. Пока ещё можно повернуть назад.

Она медленно качает головой.

— Я не шучу, Рейнс.

Губы в миллиметре от моих. Глаза — ясные, как лёд в воде. Хочется сорваться. Хочется забыться. Хочется...

— ЭЛИАС РЕЙНС?!

Я отскакиваю, будто меня ударили током.

Из-за угла появляется Ноа. Конечно. Кто же ещё, блядь.

Он замирает, моргает, потом извиняюще поднимает руки:

— Окей, я... не видел. То есть, видел, но... неважно. У меня... просто... ну, ты мне нужен. Очень. Срочно. Прямо сейчас.

Я кидаю взгляд на Аделину. Она улыбается. Беззлобно. Даже чуть... разочарованно?

— Удачи, репетитор, — говорит она тихо.

— Это ещё не конец, — шепчу в ответ.

— Очень на это надеюсь.

И ухожу за Ноа, не оборачиваясь. Потому что если обернусь — забуду, как дышать.

— О-о, — протягивает Ноа. — А я думал, ты просто задрот. А ты, оказывается, решил приручить саму Аделину Кингстон?

— Заткнись, — шиплю сквозь зубы. — Что-то случилось?

— Ну, только если ты не хочешь, чтобы весь твой бэкенд сгорел к чёрту, — отвечает он. — Да. Случилось. И ты мне очень нужен.

Я поворачиваюсь и иду за Ноа. Не оборачиваясь. Не позволяя себе.

— Ты ненавидишь меня прямо сейчас? — спрашивает он.

— Пока что — на семь из десяти. Будет восемь, если не объяснишь, что случилось.

— Окей, только сначала: ты серьёзно? С ней? С самой «Королевой Верхнего Ист-Сайда»?

Я закатываю глаза:

— Этот разговор — позже.

— Брат, она же — ходячая беда. Красивая, как чёрт, но беда.

— А ты, как всегда, эксперт по жизни.

— Конечно. Кто ещё будет держать тебя в здравом уме?

Я фыркаю.Но из головы всё равно не уходит её голос.«А если мне никогда не нужен был путь назад?»

— Ну давай, выкладывай, — говорю, когда мы с Ноа вылетаем из корпуса. — Что случилось?

Он молчит.

Идёт чуть впереди, руки в карманах, плечи напряжены. Это плохой знак. Когда Ноа нервничает — он становится тихим. А когда он слишком тихий — значит, что-то горит.

— Ноа.

Он останавливается, разворачивается ко мне. Лицо напряжённое, взгляд чуть испуганный.

— Люк опять сбежал со школы.

Меня будто ударили. В грудь. В живот. По голове.

— Что?

— Учительница сказала, он ушёл во время обеда. Просто... исчез. Никому ничего не сказал. Школа звонила тебе, ты не ответил. Я был в лаборатории, перезвонил — узнал только что.

Я хватаю телефон. Десятки пропущенных. Со школы. С соцработника. С секретаря. Даже от соседки снизу.

— Чёрт.

Ноги сами несут меня к выходу. Мозг кипит.Люк.Он обещал.Он говорил, что «сегодня всё нормально», что он не будет... опять.

— Я... — начинаю, но не знаю, что сказать. Я не справился? Я просрал самый важный момент?

— Мы его найдём, — говорит Ноа твёрдо, хватая меня за руку. — Как тогда. Помнишь? В январе. Он просто... уходит, когда у него перегруз.

— Я же утром с ним говорил. Он был в порядке, Ноа. Он... чёрт.

— Ноа? — знакомый голос раздаётся сбоку.

Я вздрагиваю. Конечно. Только её сейчас не хватало.

Кэссиди стоит, прищурившись, будто пытается прочитать у нас на лбах, что происходит.

— Всё нормально? — спрашивает она.Голос ровный, но глаза бегают — по мне, по Ноа, снова на меня.

Я отворачиваюсь.

— Не твоё дело.

Ноа, как всегда, не выдерживает:

— Люк сбежал. Из школы. Мы не можем его найти.

Тишина.

Потом она выдыхает.Слишком тихо, слишком нервно, чтобы это была просто вежливость.

— Боже... — Она отводит взгляд. — Сколько времени?

— Почти час, — бормочу сквозь зубы. Ненавижу говорить об этом. Ненавижу, что она знает.

Кэссиди кивает. Медленно.Потом убирает планшет в сумку и неожиданно говорит:

— Ладно. Давай я помогу. Нас трое — больше шансов. Мы можем

— Не надо, — отрезаю. — Мы сами.

Она чуть прикусывает губу. Словно борется с собой.Словно хочет уйти — но не может.

— Я не лезу из жалости, — говорит она чуть тише. — Или ради... чего ты там себе надумал. Просто...— Ладно. Но без лишних вопросов, — говорю глухо. — И если что — отваливаешь.

Она кивает. Резко. Почти благодарно.Ноа подаёт ей жестом «идём».Она встаёт. Мы выходим вместе, и он тут же начинает болтать:

— А вообще странно, что вы с Элиасом не общаетесь.

Кэссиди усмехается.— Ну, он не особо разговорчив.

— Это ты замечаешь? — Ноа кивает на меня. — Он вообще думает, что ты его терпеть не можешь.

Она сбивается.

— Я?.. Да с чего бы?

Ноа поднимает брови, но ничего не говорит. Только ухмыляется.Я гляжу вперёд. Делать вид, что не слышал. Потому что не хочу разбираться.

Потому что мне не до этого.И потому что... врать себе проще.

Рядом — Ноа, уже достаёт телефон.— Ладно, шеф. Ты командуешь. Координаты, привычки, номера — всё сюда. Мы найдём твоего брата.Я скидываю Кэссиди локации. Все те места, где Люк когда-либо был: площадка за школой, старая библиотека, придорожная кофейня, где он рисовал в блокноте, сидя у окна.

Пальцы дрожат, как будто я — не я.Как будто что-то ломается под кожей.

— Мы справимся, — говорит Ноа. — Я буду держать тебя в курсе.Кэссиди кивает.— Если он где-то рядом — мы его найдём.

Они уходят. Я остаюсь.И вдруг понимаю: ждать — хуже пытки.Автобус гремит по неровному асфальту. Всё внутри уже свернулось в узел: грудь жжёт, пальцы сведены от того, как сильно я сжимаю телефон.Экран пустой. Ни одного уведомления. Ни одной зацепки.

Я сжимаю челюсть, готовясь выйти на следующей остановке — и в этот момент вспоминаю.

GPS.Блядь.

Я почти вслух это говорю.— Блядь! — тихо, с нажимом.Как можно было забыть?

Полгода назад — после случая в парке — я установил трекер. Он тогда ворчал, что я параноик. Я назвал это безопасностью. Мы посмеялись, заключили договор: никакой слежки, только в экстренных случаях.

Вот он. Экстренный случай.

Открываю приложение. Пальцы дрожат.Загрузка.Медленно, как будто издевается.

Карта мигает.И вдруг — точка.Синяя. Живая. На окраине города. Возле какого-то парка. Ни дома, ни школы. Просто пустое пятно, окружённое деревьями.

Что он там делает?

— Чёрт, Люк... — выдыхаю. — Пожалуйста, просто будь в порядке.

Я вбиваю адрес и нажимаю вызов такси.Ближайшее — через 6 минут.

Стою на обочине. Смотрю в небо.Мимо идут люди, кто-то курит, кто-то смеётся в телефоне. У всех — обычный день.А у меня — будто земля вывернулась.

Я не должен был его отпускать одного. Не должен был увлекаться работой. Не должен был думать, что всё под контролем.

Такси тормозит.Я сажусь, говорю адрес. Водитель кивает и включает радио.

Но мне уже всё равно.

Потому что теперь я знаю, куда ехать.

И если хоть что-то с ним случилось —я сожгу этот чёртов город дотла.

Я бегу туда. Молча. Быстро.Если он там...

Он там.

Маленькая фигура сидит у дерева, скрестив ноги, с рюкзаком у ног. Его худенькие плечи опущены, будто на них мир.

Я замираю. Сердце колотится.

— Люк, — говорю тихо.

Он не поднимает голову. Только плечи подрагивают.

— Люк... — я подхожу ближе. Сажусь рядом. — Боже, ты жив... Слава богу.

Он вздрагивает, но не оборачивается.

— Я знал, что ты найдёшь, — говорит Люк, не поднимая головы.

— Почему ты ушёл? — голос хриплый. Я не злюсь. Я напуган.

Он молчит. Потом, всё так же глядя в землю, выдыхает:

— Потому что я устал притворяться.

Я замираю.

— Притворяться?

Он кивает, пряча лицо в воротник.

— Ты говорил никому не рассказывать. Я и не рассказываю. Все думают, что ты просто мой брат, а родители где-то в командировке. И я... я так стараюсь. Я говорил, что папа инженер, а мама — в клинике на лечении от выгорания. Они вроде кивали. А потом начали... ну... смеяться.

Он кусает губу, глаза блестят.

— Один пацан сказал, что я вру. Что у меня никакой семьи нет. Что если бы у меня была нормальная семья, я бы не жил с братом в квартире на отшибе. Ещё сказали, что у  меня нет отца. Что я... "пристроенный".

Он сжимает кулаки.— Они не знают, но им и не надо. Всё равно чувствуют, что что-то не так. Я — чужой. Не такой.

И вот тогда... мне хочется вернуться туда и сломать кому-то челюсть. Но я сдерживаюсь. Потому что сейчас не про меня.

Я тихо спрашиваю:

— И ты подумал, что если исчезнешь... станет лучше?

Он пожимает плечами.

— Нет. Просто... хотел уйти от этого. Хоть на чуть-чуть. Хотел, чтобы кто-то, может, начал волноваться. Хотел, чтобы ты пришёл. Чтобы мама... вдруг вспомнила.

— Люк, — я кладу руку ему на плечо. — Я здесь. Я всегда буду здесь.Он не отвечает. Только смотрит на меня снизу вверх — растерянный, смятый, слишком взрослый для своих 12 лет.

— Прости, — шепчет. — Я не хотел, чтобы ты волновался. Просто не знал, как тебе это сказать.

— Я тоже не всегда знаю, что говорить, — честно признаюсь. — Но, может, мы просто... вместе будем учиться. Без лжи. Без притворства.

Он кивает. Медленно.— Я не скажу, что мама в больнице. Но и не буду больше врать. Просто... скажу, что живу с братом. И что он делает лучший какао на свете.

Я фыркаю.

— Это ложь, Рейнс младший.

— Ну ладно. Второй лучший. Первый — в "Старбаксе".

— Так-то лучше.

И я обнимаю его. Потому что можно быть сильным. Можно быть умным. Можно быть спокойным. Но иногда... нужно просто почувствовать, что тебя любят.

Мне — четырнадцать.Люку — шесть. Он сжимает мою руку так сильно, что ногти впиваются в кожу. Но я не прошу отпустить. Потому что мне самому нужно за что-то держаться.

Небо — тяжёлое, тёмное, как свинец.Дождь идёт с самого утра. Холодный, колючий. Земля под ногами слипается. Гроб уже опустили, но я всё ещё стою и смотрю вниз, будто если всматриваться достаточно долго — смогу убедить себя, что это неправда.

Что это не он. Что отец сейчас подойдёт, как всегда, промокший, но улыбающийся, и скажет:«Не дрожи, Эл, это просто дождь. Ты же парень, а парни не боятся воды».

Только он молчит.А рядом стоит мама.

Я почти не узнаю её. Она держит чёрный зонт, но даже не смотрит в ту сторону, где гроб.Смотрит в никуда. Как будто... там, внутри, что-то вырубили. Что-то выключили навсегда.

Я не знаю, что сказать. Ни ей, ни Люку. Потому что во мне — тоже тишина.Такая, что если крикнуть — звук просто исчезнет.Потому что больше некому отвечать.

— Он правда не проснётся? — шепчет Люк.

Я моргаю. Кусаю губу. Наклоняюсь к нему и обнимаю.Говорю «нет».И чувствую, как его слёзы сквозь пиджак жгут сильнее дождя.На похоронах отца я не плакал. Просто стоял, пока земля падала в яму — глухо, тяжело, как будто гроб действительно запечатывает не тело, а весь наш дом, прошлое, уют, безопасность.

Потом было молчание. Долгое, клейкое. Люк спал на мне, мама не выходила из комнаты. Я ждал, что она выйдет и скажет что-нибудь, хоть что-нибудь.

Но она не выходила.

На второй день я принёс ей чай. Она не прикоснулась. Просто сидела на полу, у стены, в халате, с пустыми глазами.

— Мам? — Я встал в дверях. — Ты в порядке?

Она медленно повернулась. Улыбнулась.Но это была не та улыбка.Не мамина.

— Всё хорошо, Эл. Всё под контролем. Твой отец просто... ушёл. Мы же знали, что он не вечный, правда?

И что-то во мне тогда треснуло. Я не знал, что именно, но с того момента я стал слушать — реально слушать.

Через неделю я заметил, что холодильник стал пустым.

Через две — что счета приходят и никто их не оплачивает.

Я не говорил ничего. Приносил домой булочки из школьной столовки, делал вид, что не хочу есть. Говорил, что плотно поел в школе.

Иногда мама смеялась. А иногда — шептала себе под нос, сидя у окна:

— Он не умер. Нет. Он просто задерживается. Он ведь сказал, что вернётся. Говорил, говорил...

Я забирал у неё бутылки. Спирт. Таблетки. Она плакала, кричала, говорила, что я предатель, что я хочу её контролировать, как отец.А потом обнимала и извинялась. Снова плакала.

Я не знал, что хуже.Я сижу на холодной земле. Люк рядом.И я глажу его по голове, сдерживая слёзы, которые не плакал с тех самых похорон.

Он всё ещё маленький. Он всё ещё верит, что если сбежать — кто-то тебя найдёт. Кто-то, кроме меня.

А я больше не верю.

Но я могу сделать так, чтобы он не терял веру. Ни в кого. Ни в себя.

Потому что я Элиас Рейнс. И я уже хоронил свою семью один раз.Второго раза не будет.

Ноа не пришёл.

Конечно.

Он написал уже после того, как Кэссиди села напротив и заказала «что-нибудь лёгкое».Три сообщения подряд, с эмодзи и виноватыми извинениями.

бро, я офигел самэтот парень приехал прямо сейчас на кампусесли не уйду — будет жестьты справишься 😅

Я уставился в экран секунду.Затем выдохнул.И просто написал:

иди

Теперь мы сидим вдвоём.Я напрягаюсь, хотя сам назначил эту «встречу». Хотел поблагодарить. Всё просто. Без подвохов.

Но Кэссиди не тот человек, с кем бывает просто.

— Странно видеть тебя не в наушниках и без компьютера, — говорит она, легко мешая чай. — Значит, бывают в твоей жизни особые случаи.

— Бывают, — бурчу. — Редко.

— Понимаю. Это должно быть приятно — знать, что попала в список исключений.

Она улыбается. Не зло. Но с оттенком чего-то... притворного.

Я отвечаю не сразу. Взгляд скользит по кафе, ищет способ выбраться отсюда побыстрее, не хлопнув дверью.

И в этот момент дверь открывается.

Я узнаю её по походке. По осанке. По блику от серёжки, от света лампы.

Аделина.

Кофе в одной руке, портфель в другой. Волосы как с обложки — ни единой выбившейся пряди. Макияж — идеальный. Пальто — светлое, подчёркивающее тон её кожи. На каблуках. В шесть вечера. На кампусе.

Она проходит мимо — почти. Потом чуть замедляется.

Останавливается на секунду. Взгляд скользит по мне, по Кэссиди, по сервировке.

— Как уютно, — говорит она ровно. Голос будто остужает всё помещение.

— Мы просто ужинаем, — тихо отвечаю.

— Не оправдывайся, Рейнс, — сдержанная полуулыбка, как будто ей действительно всё равно. — Все имеют право на... социальные импульсы. Даже ты.

— Аделина, — Кэссиди делает вид, что улыбается дружелюбно. — Хочешь присоединиться?

Она смотрит на неё как на пустое кресло.

— Нет, спасибо. Мне достаточно... зрелища. — Пауза. — Приятного вечера.

И уходит.

Каблуки стучат по кафельному полу — ровно, ритмично, как отсчёт.

Я не оборачиваюсь.Не могу.Потому что знаю — если посмотрю ей вслед, то всё станет слишком ясно.