Запретное желание

Глава 15

Джейсон лежал на кровати,сквозь окно доносился шум улицы, но он тонул в её образе. Провёл ладонью по лицу, пытаясь сбить жар, но кожа горела. Он закрыл глаза — и перед ним тут же встала она.

Он знал сотни женщин. Их тела, их движения, их имена. Всё это всегда было игрой, страстью на сцене или в постели. Но теперь — пустота. Ни одно лицо, ни одно тело не вызывало в нём ничего. С тех пор, как он коснулся Евы, внутри него не осталось места ни для кого.

Он вспомнил, как её волосы задели его щёку — мягкие, шелковистые, будто сами искушали. Как её дыхание коснулось его губ. Он хотел её поцеловать, хотел утонуть в её рту, в её тепле, но сдержался. И теперь это жгло сильнее любого отказа.

Её образ был невыносимо сексуален. Даже её стеснительность возбуждала его так, как никогда прежде. Он хотел быть первым, кто раскроет её до конца, кто заставит её кричать от наслаждения, кто вдохнёт в неё свободу — и утонет вместе с ней.

Воспоминание о её дрожи в его руках заставило кровь закипеть. Тонкая ткань её платья не скрыла нежного изгиба груди, и он до боли представлял, как целует её соски, пока она извивается и теряет голос в темноте.

Возбуждение пульсировало так сильно, что невозможно было игнорировать. Его ладонь двигалась по животу вниз, в воображении это была её рука. Джейсон зажмурил глаза — и Ева уже здесь: её бедра обхватывают его, она стонет в его ухо, шепчет его имя, когда он входит в неё медленно, растягивая этот миг, словно пытку.

Он слышал её дыхание, чувствовал вкус её губ. Её глаза — зелёные, яркие, бездонные — в них он тону́л, растворялся, как в наркотике.

Толчки становились резче, воображение захлестнуло: её тело под ним, горячее, скользкое, готовое к нему целиком. Он накрывает её ладони своими, прижимает к матрасу и ведёт, диктует ритм, пока она уже не в силах контролировать себя.

Джейсон застонал, выгибаясь, спазм удовольствия прорвал его изнутри. Он задыхался, сжимая простыню, и всё, что слышал внутри — её имя.

«Ева. Я хочу её. Всю. Без остатка.»

Она стала его одержимостью. Его желанием, от которого не было пути назад. Теперь он знал: никто другой не нужен. Никто другой не сможет насытить его так, как она.

Вечером, выйдя на сцену клуба, он понял, что больше не тот. Свет, музыка, женские крики которые звучали фальшиво, аплодисменты били в уши как пустые хлопки. Всё казалось чужим».— всё это раньше наполняло его силой, заводило, давало вкус власти. Но теперь — пустота.

Он двигался отточенно, тело помнило каждое движение, каждую паузу, каждый соблазнительный жест. Но внутри не было искры. Женские руки тянулись к нему, пальцы скользили по его коже, он слышал визг и хриплое «ещё» — и ничего не чувствовал. Их лица сливались в одно, одинаковое, чужое.

Он танцевал и думал о ней. О Еве. О том, как её взгляд прожигает сильнее любого софита. О том, что её дыхание рядом способно возбудить его больше, чем десятки женских тел, окруживших его сейчас.

После выступления он взял телефон. В голове крутилось одно — услышать её голос. Найти повод, хоть какой-то.

— Ева, — сказал он в трубку, и сердце дрогнуло, когда услышал её тихое «да». — Ты не спишь?

— Нет, — она улыбалась, он чувствовал это даже на расстоянии. — Не могу уснуть.

— И я не могу, — выдохнул он.

Он говорил как друг, осторожно, не позволяя себе лишнего. Спрашивал про её детей, про дом, про сад. Она делилась тем, чего не говорила другим — страхом быть одной, чувством пустоты после их отъезда, воспоминаниями о том, как потеряла себя в браке.

— «А чего ты хочешь для себя?» — спросил он однажды.

Она замялась, и тишина между ними вдруг стала интимнее любого слова.

Иногда наступала тишина. Но это была не неловкость, а близость — словно их дыхание сливалось даже через линию связи.

На уроках он придумал десятки причин, чтобы оставить её танцевать одну.

— Я посмотрю со стороны, хочу увидеть твой ритм, — говорил он.

— Попробуй прочувствовать музыку сама, я потом подскажу, — добавлял.

— Я разогнался, спина болит, дай мне минуту, — усмехался.

Он держал дистанцию, потому что каждый её запах, каждое касание — это искра, превращавшаяся в пожар. Он боялся сгореть.

Стоя у зеркала, он наблюдал, как её тело оживает под ритм. Её движения были ещё неловкими, но в этой неловкости была её правда. Он ловил себя на том, что сжимает кулаки, лишь бы не шагнуть и не прижать её к себе.

А вечером снова звонил.

Их разговоры становились откровеннее. Она рассказывала о своих юношеских мечтах, о том, что боялась — быть забытой, быть никому не нужной. Он слушал, молчал, иногда вставлял короткие слова, и она понимала — он рядом.

Но он не говорил главного. Не выдавал себя ни в слове, ни в интонации.

Он хотел большего, чем звонки и редкие уроки. Его тело жаждало её так, что ночами он сгорал в собственных фантазиях. Но разум оставался твёрдым: Ева прошла слишком многое. Она открывалась ему осторожно, ранимая, хрупкая.

Он знал её жизнь — одиночество, предательство, боль. И последнее, что он хотел, — разрушить то хрупкое доверие, которое уже возникло между ними.

Поэтому он держался. Играл роль друга. Слушал её ночные признания, смеялся над её историями, молчал, когда молчание значило больше любых слов.

И, засыпая под утро, он повторял себе одно:«Я не предам её. Даже если это убивает меня.»  Он будет ждать. Терпеливо, мучительно.

Джейсон понял: он не

сможет убежать от этого чувства. Всё, что ему остаётся — ждать.

Ждать её выбора.Ждать её прикосновения.Ждать её «да».