СВАДЬБА

В воскресенье пришли люди от Павла Ивановича Николаенко. Пришли знакомые: Кузьма Петрович Могорыч и Осип Иванович Стомуха. Кузьму Петровича в колонии все хорошо знали, потому что он жил недалеко от нас, за рекой. Это был разговорчивый, но не солидный человек. У него было засоренное песчаное поле, на которое он почти никогда не выезжал, и росла на том поле всякая дрянь, большею частью по собственной инициативе. Через это поле было протоптано неисчислимое количество дорожек, потому что оно у всех лежало на пути. Лицо Кузьмы Петровича было похоже на его поле, и на нем ничего путного не растет, и тоже кажется, будто каждый куст грязновато-черной бороденки растет по собственной инициативе, не считаясь с интересами хозяина. И по лицу его были проложены многочисленные тропинки морщин, складок, канавок. От своего поля только тем отличался Кузьма Петрович, что на поле не торчало такого тонкого и длинного носа. Осип Иванович Стомуха, напротив, отличался красотой. Во всей Гончаровке не было такого стройного и красивого мужчины, как Осип Иванович. У него был большой рыжий ус и нахально-скульптурные, хорошего рисунка глаза; он носил полугородской, полувоенный костюм и умел всегда казаться подтянутым и тонким. У Осипа было много родственников из очень заможнего селянства, но сам он почему-то земли не имел, а пробавлялся охотой. Он жил на самом берегу реки, в одинокой, убежавшей из села хате. Хоть и ожидали мы гостей, но они застали нас слабо подготовленными, - да и кто его знает, как нужно было готовиться к такому непривычному делу? Впрочем, когда они вошли в мой кабинет, в нем было солидно, тихо и внушительно. Застали они только меня и Калину Ивановича. Гости вошли, пожали нам руки и уселись на диване. Я не знал, как начинать. Осип Иванович обрадовал меня, когда начал просто: - Раньше в таких делах про охотников рассказывали: шли мы на охоту та проследили лисицу, красную девицу, а та лисица - красная девица... та я думаю, что это не надо теперь, хоть я ж и охотник. - Это правильно, - сказал я. Кузьма Петрович засеменил ногами, сидя на диване, и помотал бороденкой: - Дурачество это, я так скажу. - Не то что дурачество, а не ко времени, - поправил Стомуха. - Время разное бываеть, - начал поучительно Калина Иванович. - Бываеть народ темный, так ему еще мало, он еще и сам всякую потьму на себя напускаеть, а потом и живеть, как остолоп какой, всего боиться: и грома, и месяца, и кошки. А теперь совецькая власть, хэ-хэ, теперь разве заградительного отряду надо бояться, а то все не страшно... Стомуха перебил Калину Ивановича, который, очевидно, забыл, что собрались не для ученых разговоров: - Мы просто скажем: прислал нас известный вам Павел Иванович и супруга его Евдокия Степановна. Вы - как отец здесь, в колонии, так чи не отдадите вашу, так сказать, вроде приблизительно дочку Олю Воронову за ихнего сына Павла Павловича, он же теперь председатель сельсовета. - Просим нам ответ дать, - запищал и Кузьма Петрович. - Если есть ваше такое согласие, как уже и батько хотят, дадите нам рушники и хлеб, а если такого согласия вашего не последует, то просим не обижаться, что побеспокоили. - Хэ-хэ-хэ, того будет малувато, что просим не обижаться, - сказал Калина Иванович, - а полагается по этому дурацькому вашему закону гарбуза домой нести. - Гарбуза не сподиваемося, * - улыбнулся Осип Иванович, - да и время теперь такое, что гарбуз еще не вродился. * Гарбуза не сподиваемося - на тыкву не рассчитываем (укр.) - Она-то правда, - согласился Калина Иванович. - То раньше девка, гордая если сдуру, так она нарочно полную комору гарбузов держала. А если женихи не приходили, так она, паразитка, кашу варила. Хорошая гарбузяная каша, особенно если с пшеном... - Так какой ваш родительский ответ будет? - спросил Осип Иванович. Я ответил: - Спасибо вам, Павлу Ивановичу и Евдокии Степановне за честь. Только я не отец, и власть у меня не родительская. Само собой нужно спросить Олю, а потом для всяких подробностей надо постановить совету командиров. - А это мы вам не указчики. Как по новому обычаю полагается, так и делайте, - просто согласился Осип Иванович. Я вышел из кабинета и в следующей комнате нашел дежурного по колонии, попросил его протрубить сбор командиров. В колонии чувствовались непривычные горячка и волнение. Набежала на меня Настя, со смехом спросила: - Где эти рушники держать? Туда же нельзя нести? - кивнула она в кабинет. - Да подожди с рушниками, еще не сговорились. Вы здесь где-нибудь близко побудьте, я позову. - А кто будет завязывать? - Что завязывать? - Да надевать на этих... сватов, чи как их? Возле меня стоял Тоська Соловьев и держал под мышкой большой пшеничный хлеб, а в руках - солонку, потряхивал солонкой и наблюдал, как подскакивают крупинки соли. Прибежал Силантий. - Что ж ты, здесь это, трусишь тут хлебом-солью? Это ж надо на блюде... Он наклонился, скрывая одолевавший его смех: - Это ж с пацанами беда!.. А закуска как же? Вошла Екатерина Григорьевна, и я обрадовался: - Помогите с этим делом. - Да я их давно ищу. С самого утра таскают этот хлеб по колонии. Идем со мной. Наладим, вы не беспокойтесь. Мы будем у девочек, пришлите. В кабинет прибежали голоногие командиры. У меня сохранился список командиров той счастливой эпохи. Это: Командир первого отряда - сапожников - Гуд. Командир второго отряда - конюхов - Братченко. Командир третьего отряда - коровников - Опришко. Командир четвертого отряда - столяров - Таранец. Командир пятого отряда - девочек - Ночевная. Командир шестого отряда - кузнецов - Белухин. Командир седьмого отряда - Ветковский. Командир восьмого отряда - Карабанов. Командир девятого отряда - мельничных - Осадчий. Командир десятого отряда - свинарей - Ступицын. Командир одиннадцатого отряда - пацанов - Георгиевский. Секретарь совета командиров - Колька Вершнев. Заведующий мельницей - Кудлатый. Кладовщик - Алеша Волков. Помагронома - Оля Воронова. На деле в совете командиров собиралось народу гораздо больше: по полному, неоспоримому праву приходили члены комсомола - Задоров, Жорка Волков, Волохов, Бурун, убеленные сединами старики - Приходько, Сорока, Голос, Чобот, Овчаренко, Федоренко, Корыто, на полу усаживались любители-пацаны и между ними Митька, Витька, Тоська и Ванька Шелапутин обязательно. В совете всегда бывали и воспитатели, и Калина Иванович, и Силантий Семенович. Поэтому в совете всегда не хватало стульев: сидели на окнах, стояли под стенками, заглядывали в окна снаружи. Колька Вершнев открыл заседание. Сваты потеряли свою торжественность, задавленные на диване десятком колонистов, перемешавшиеся с голыми их руками и ногами. Я рассказал командирам о приходе сватов. Никакой новости в этом известии для совета командиров не было, давно все видели дружбу Павла Павловича и Ольги. Вершнев только для формальности спросил Ольгу: - Ты согласна выйти замуж за Павла? Ольга немного покраснела и сказала: - Ну, конечно. Лапоть надул губы: - Никто так не делает. Надо было пручаться *, а мы тебя уговаривали бы. Так скучно. Калина Иванович сказал: * Пручаться - сопротивляться (Прим. автора) - Скучно чи не скучно, а надо о деле говорить. Вы вот нам аккуратно скажите: как это будет все - хозяйство и все такое? Осип Иванович потрогал усы: - Значит, так: если ваше согласие, свадьбу там, венчанье проведем, молодые после того к старикам, - жить, значит, вместе, и хозяйство вместе. - А для кого новую хату строили? - спросил Карабанов. - А то хата будет для Михаила. - Так Павле ж старший? - Старший, конечно, он старший, от же старый так решил. Бо Павле жинку берет с колонии. - Ну, так что, что из колонии? - недружелюбно забурчал Коваль. Осип Иванович не сразу нашел слова. Тоненьким голосом затарахтел Кузьма Петрович: - Так получается. Павло Иванович говорят: до хозяина и хозяйку нужно, бо у хозяйки и батько есть, тесть, выходит так, - Михаиле берет у Сергея Гречаного. А ваша, значит, в невестки пойдет при Павле Павловиче. И Павло Павлович же и согласие дали. Карабанов махнул рукой: - С такими разговорами и до гарбуза можно добалакаться. Какое нам дело, что Павел Павлович дал согласие! Он просто, выходит, ну, шляпа, тай годи. Совет командиров Олю так выдать не может. Если так говорить, так это в батрачки к старому черту... - Семен... - нахмурился Колька. - Ну, хорошо, хорошо, беру черта обратно. Это раз. А потом, про какое там венчанье говорили? - А это уже как полагается, - не было такого дела, чтобы без попов женились. Такого у нас на селе не было. - Так будет, - сказал Коваль. Кузьма Петрович зачесал в бородке: - Кто его знает, чи будет, чи не будет. У нас так считается, будто нехорошо: это же выходит - невенчанным жить. В совете замолчали. Все думали об одном и том же: свадьбы не выйдет. Я даже боялся, что в случае неудачи ребята выпроводят сватов без особенных почестей. - Ольга, ты пойдешь к попам? - опросил Колька. - Ты что? Плохо позавтракал? Ты забыл, что я комсомолка? - С попами дело не пойдет, - сказал я сватам, - думайте как-нибудь иначе. Ведь вы знали, куда шли. Как вам могло прийти в голову, что мы согласимся на церковь? Силантий поднялся с места и наладил для речи свой палец. - Силантий, говорить будешь? - спросил Колька. - Здесь это, спросить хочу. - Ну, спрашивай. - Здесь это, Кузьма такой, видишь, человек, мечтатель, как говорится. А вот пусть Осип Иванович скажет: для какого хрена водолазы здесь это, понадобились? Ты лучше бы, здесь это, кабана выкормил. - Да хай они сказятся! - засмеялся Стомуха. - Я если встречу одного, так и с охоты вертаюсь. - Значит, здесь это, Кузьме нужны долгогривые, как говорится. Кузьма Петрович заулыбался: - Хи-хи, не в том дело, что нужны, и никакой же пользы от них, это само собой. Так видишь что: деды наши и прадеды так делали, а тут еще и Павло Иванович говорит: девку берем бедную, без этого, сказать бы, приданого, ну, и все такое... Калина Иванович стукнул кулаком по столу: - Это что за разговоры? Кто тебе дал право такое мурлякать? Кто это такой богатый прийшов сюда, задаваться тут будеть? Ты думаешь, как ты с твоим Павлом Ивановичем из земли хату смазали, так уже и губы вам надувать? У него, паразита, понимаешь, стоить стол та две лавки, та кожух заховав в скрыне, так он уже миллионер какой? Кузьма Петрович перепугался и запищал: - Та разве ж кто задавался тут? Мы только так сказали насчет как бы приданого. - Ты знаешь, куда ты прийшов, чи не знаешь? Тут тебе совецькая власть, чи ты, може, не видав совецькой власти? Совецькая власть может дать такое приданое, что все твои вонючие деды в гробах тричи * перевернуться, паразиты. * Тричи - трижды. (Прим. автора.) - Та мы ж... - слабо возражал Кузьма Петрович. Хлопцы кохотали и аплодировали Калине Ивановичу. Калина Иванович разошелся не на шутку: - Это пускай совет командиров обсудить хорошенько. Факт: пришли они свататься к нам, нам же нужно подумать, чи отдавать нашу дочку Ольгу за такого голодранция, как этот самый Николаенко, который только и видит, что картошку с цыбулей лопает да лободу разводить, паразит, заместо хлеба. А мы люди богатые, нам нужно осторожно думать. Общий восторг совета командиров и всех присутствующих показал, что никаких проблем не существует больше. Сваты на время были удалены, и совет командиров приступил к обсуждению, что дать Ольге в приданое. Хлопцы были задеты за живое всеми предыдущими переговорами и назначили Ольге приданое, по каким угодно меркам, совершенно выдающееся. Позвали Щере, боялись, что он запротестует против больших выдач, но Шере и минутки не подумал и сказал строго: - Это правильно. Пусть нам будет даже тяжело, но Воронову нужно выдать богато, богаче всех в округе. Куркулям нужно показать место. Поэтому при обсуждении приданого если и были возражения, то только такого типа: - И что ты мелешь: лошонка! Не лошонка, а коня нужно дать. Через час отдышавшихся на свежем воздухе сватов вызвали в совет, и Колька Вершнев поднялся за своим столом и произнес, немного заикаясь, такую внушительную речь: - Совет командиров постановил: Ольгу выдать за Павла. Павло переходит в отдельную хату, и батько выделяет ему хозяйство, какое может. Никаких попов, записаться в загсе. Первый день свадьбы у нас празднуем, а вы там, как хотите. Ольге на хозяйство даем: корову с теленком симментальской породы, кобылу с лошонком, пятеро овец, свинью английской породы... Колька успел охрипнуть, пока дочитал длиннейший список Ольгиного приданого. Здесь были и инвентарь, и семена, и запасы кормов, одежда, белье, мебель, и даже швейная машина. Кончил Колька так: - Мы будем помогать Ольге всегда, если потребуется, и они обязаны, если нужно, помогать колонии без всякого отказа. А Павлу дать звание колониста. Сваты испуганно хлопали глазами и имели такой вид, будто они причащаются перед смертью. Уже не беспокоясь о том, правильно выходит или неправильно, прибежали смеющиеся девчата и перевязали сватов рушниками, а пацаны во главе с Тоськой поднесли им на блюде, покрытом рушником, хлеб и соль. Растерявшиеся, неповоротливые сваты взяли хлеб и не знали, куда его девать. Тоська из-под мышки Кузьмы Петровича вытащил блюдо и сказал весело: - Э, это отдайте, а то попадет мне от мельника. Это его... такая тарелка.

На моем столе разостлали девчата скатерть, поставили три бутылки кагора и полтора десятка стаканов. Калина Иванович налил всем и поднял стакан: - Ну, чтоб росла та слухала. - Кого ей слухать? - спросил Осип Иванович. - А известно кого: совет командиров и вообще совецькую власть. Мы все чокнулись, выпили вино и закусили бутербродами с колбасой. Кузьма Петрович кланялся: - Ну, спасибо вам, что так все хорошо, будем, значить, поздравлять Павла Ивановича и Евдокию Степановну. -Поздравляй, поздравляй, - сказал Калина Иванович. Осип Иванович пожал нам руки: - А вы того... молодец народ, куда нам с вами тягаться! Сваты, тихие и скромные, как институтки, вышли из кабинета и направились к деревне. Мы смотрели им вслед. Калина Иванович вдруг прищурился весело и недовольно дернул плечом: - Нет, это не годится так! Что ж они пошли, как адиоты? Нагони их, Петро, скажи, чтобы ко мне шли на квартиру, а ты, Антон, запряжи через часик да и подъезжай. Через час хлопцы со смехом погрузили сватов в бричку, еще перевязанных рушниками, но уже потерявших много других отличий официальных послов, в том числе и членораздельную речь. Кузьма Петрович, правда, не забыл хлеб и любовно прижимал его к груди. Молодец, как перышко, понес тяжелую бричку по песчаной дороге. Калина Иванович сплюнул: - Это он нарочно таких бедных прислал, паразит. - Кто? - Да этот самый Николаенко. Это он, значить, показать хотел: какая невеста, такие и сваты. - Здесь это, не то, - сказал Силантий. - Тут такая, видишь, история: другой сват не пошел бы, как говорится, без попов, а эти люди, здесь это, на попов плевать, такие люди... уже не такие! А старый хрен, здесь это, им так сказал: требуйте с попами будто, а в случае, как говорится, не выйдет, так черт с ними с попами. Видишь, какая история. В середине августа назначили свадьбу, работали комиссии, готовили спектакль. Забот было много, а еще больше расходов, и Калина Иванович даже грустил: - Если бы всех наших девчат выдать замуж таким манером, так бери, Антон Семенович, хлопцив и меня, старого дурня, тай веди просить милостыню... А нельзя ж иначе... В день свадьбы с утра колония окружена часовыми - два отряда пришлось выделить для охраны. Только семидесяти лицам разослали мы напечатанные в типографии приглашения. На них было написано: "Совет командиров трудовой колонии имени Максима Горького просит Вас пожаловать на обед, а вечером на спектакль по случаю выпуска из колонии колонистки Ольги Вороновой и выхода ее замуж за тов. П. П. Николаенко. Совет командиров". К двум часам дня в колонии все готово. В саду вокруг фонтана накрыты парадные столы. Украшение этого места - подарок кружка Зиновия Ивановича: на тонких тростях, установленных над столовой, везде, куда с трудом проникли руки колонистов и куда так легко проникает сейчас глаз, повисли тонкие зеленые гирлянды, сделанные из нежных березовых побегов. На столах в кувшинах букеты "снежных королев". Сегодня можно с уверенной радостью видеть, как выросла и похорошела колония. В парке широкие, посыпанные песком дорожки подчеркивают зеленое богатство трех террас, на которых каждое дерево, каждая группа кустов, каждая линия цветника проверены в ночных раздумьях, политы трудовым потом сводных отрядов, как драгоценными камнями, украшены заботами и любовью коллектива. Высоты и низины речного берега сурово и привольно-ласково дисциплинированы: то десяток деревянных ступенек, то березовые перильца, то квадратный коверчик цветов, то узенькие витые дорожки, то платформа набережной, усыпанная песком, еще раз доказывают, насколько умнее и выше природы человек, даже вот такой босоногий. И на просторных дворах этого босоногого хозяина, на месте глубоких ран, оставленных ему в наследство, он, пасынок старого человечества, тоже коснулся везде рукой художника. Двести кустов роз высадили здесь колонисты еще осенью, а сколько здесь астр, гвоздики, левкоев, ярко-красной герани, синеньких колокольчиков и еще неизвестных и не названных цветов, - колонисты даже никогда и не считали Целые шоссе протянулись по краям двора, соединяя и отграничивая площадки отдельных домов, квадраты и треугольники райграса * осмыслили и омолодили свободные пролеты, кое-где твердо стали зеленые садовые диваны. * Райграс (англ.) - вид густой травы, которой засеиваются газоны. Хорошо, уютно, красиво и разумно стало в колонии, и я, видя это, горжусь долей своего участия в украшении земли. Но у меня свои эстетические капризы: ни цветы, ни дорожки, ни тенистые уголки ни на одну минуту не заслоняют от меня вот этих мальчиков в синих трусиках и белых рубашках. Вот они бегают, спокойно прохаживаются между гостями, вот они хлопочут вокруг столов, стоят на постах, сдерживая сотни ротозеев, пришедших посмотреть на невиданную свадьбу, - вот они, горьковцы. Они стройны и собранны, у них хорошие, подвижные талии, мускулистые и здоровые, не знающие, что такое медицина, тела и свежие красногубые лица. Лица эти делаются в колонии, - с улицы приходят в колонию совсем не такие лица. У каждого из них есть свой путь, и есть путь у колонии имени Горького. Я ощущаю в своих руках многие начала этих путей, но как трудно рассмотреть в близком тумане будущего их направления, продолжения, концы. В тумане ходят и клубятся стихии, еще не побежденные человеком, еще не крещенные в плане и математике. И в нашем марше среди этих стихий есть своя эстетика, но эстетика цветов и парков уже не волнует меня. Не волнует еще и потому, что подходит ко мне Мария Кондратьевна и спрашивает. - Что это вы, папаша, грустите в одиночестве? - Как же мне не грустить, когда меня все бросили, даже и вы? - Я рада вас утешить, я даже нарочно искала вас и выставки приданого не хотела без вас смотреть. Пойдемте. В двух классах собрано все хозяйство Ольги. На выставке толпятся гости, сердитые, завистливые бабы поджимают губы и злобно-внимательно присматриваются ко мне. Они высокомерно обошли нашу невесту и женили своих сыновей на хуторских девчатах, а теперь оказывается, что самые заможные невесты были у них под боком. Я признаю их право относиться ко мне с негодованием. Бокова говорит: - Но что вы будете делать, если к вам сваты станут ходить толпами? - Я застрахован, - отвечаю я: - наши невесты переборчивы. Прибежал вдруг пацан, перепуганный насмерть: - Едут! Во дворе уже играют требовательный сигнал общего сбора. У въезда вытянулся строй колонистов со знаменем и взводом барабанщиков, как полагается. Из-за мельницы показалась наша пара: лошади убраны красными ленточками, на козлах Братченко, тоже украшенный бантом. Мы отдаем салют молодым. Антон натягивает вожжи, и Оля радостно бросается мне на шею. Она волнуется, плачет и смеется, и говорит мне: - Вы же, смотрите, не бросайте меня, а то мне уже страшно. Мы начинаем маленький митинг. Мария Кондратьев - на неожиданно умиляет меня: от имени наробраза она подносит молодым подарок - сельскохозяйственную библиотеку Целую кучу книг приносят за нею два колониста на убранных цветами носилках. После митинга мы ставим молодых под знамя и всем строем эскортируем их к столам. Им приготовлено почетное место, и сзади них останавливается знаменная бригада. Дежурный колонист заботливо меняет караул. Двадцать колонистов в белоснежных халатах начинают подавать пищу. Особый сводный отряд Таранца внимательно проводит глазами по линии карманов гостей и бесшумно спускает в Коломак несколько бутылок самогона, реквизированных с ловкостью фокусников и вежливостью хозяев. Я сижу рядом с молодыми, по другую сторону от них Павел Иванович и Евдокия Степановна. Павел Иванович, строгий человек с бородкой Николая-чудотворца, тяжело вздыхает: то ли ему досадно отделять сына, то ли скучно смотреть на бутылку пива, ибо и у него Таранец только что отнял самогон. Колонисты сегодня чудесны, я любуюсь ими не отдыхая. Оживлены, добродушны, приветливы и как-то по-особенному ироничны. Даже одиннадцатый отряд, заседающий на другом конце стола, завел длинные и задорные разговоры с прикомандированной к ним пятеркой гостей. Я немного беспокоюсь, не очень ли откровенно там высказываются. Подхожу. Шелапутин, до сих пор сохранивший свой дискант, наливает пиво Козырю и говорит: - А вас попы венчали, так, видите, и плохо. - А давайте мы вас перевенчаем, - предлагает Тоська. Козырь улыбается: - Поздно мне, сынки, перевенчиваться. Козырь крестится и выпивает пиво. Тоська хохочет. - Теперь у вас живот заболит... - Спаси господи, отчего? - А зачем перекрестились? Рядом сидит селянин с запутанной светло-соломенной бородой - гость по списку Павла Ивановича. Он первый раз в колонии, и его все удивляет: - Хлопцы, а это правда, что вы тут хозяева? - Ну, а кто ж? - отвечает Шурка. - А для чего же вам хозяйство? Тоська Соловьев поворачивается к нему всем телом: - А разве вы не знаете, для чего? То мы батраками были бы, а то нет. - А чем ты теперь будешь, к примеру. - Ого! - говорит Тоська, подымая пирог высоко за ухом. - Я буду инженером, так и Антон Семенович говорит, а Шелапутин будет летчиком. Он насмешливо посматривал на своего друга Шелапутина. Это потому, что его линия летчика еще никем не признана в колонии. Шелапутин энергично жует: - Угу, буду летчиком. - А вот, скажем, насчет крестьянства, так у вас нету охочих? - Как нету? Есть. Только наши будут не такими крестьянами. - Тоська быстро взглядывает на собеседника. - Вот оно какое дело! Значится, как же это понять: не такими? - Ну, не такими. Тракторы будут. Вы видели трактор? - Нет, не довелось. - А мы видели. Там есть такой совхоз, так мы туда свиней отвозили. Там трактор есть, как жук такой... Длинная линия гостей основательно связана нашими отрядами. Я ясно различаю границы отрядов и вижу их центры, в которых сейчас наиболее шумно. Веселее всего в девятом отряде, потому что там Лапоть, вокруг него хохочут и стонут и колонисты и гости. Сегодня Лапоть, сговорившись с своим другом Таранцом, устроил большую и сложную каверзу с компанией мельничной верхушки, сидящей за столом девятого отряда и порученной по приказу его вниманию. Это плотный и пушистый мельник, худой и острый бухгалтер и вальцовщик - человек скромный. Когда-то Таранец был карманщиком, и для него пустым делом было вынуть из кармана мельника бутылку с самогоном и заменить ее другой, наполненной обыкновенной водой из Коломака. За столом мельник и бухгалтер долго стеснялись и оглядывались на сводный отряд Таранца. Но Лапоть успокоительно моргнул: - Вы люди свои, я устрою. Он наклоняет к себе голову проходящего Таранца и что-то ему шепчет. Таранец кивает головой. Лапоть конфиденциально советует: - Вы под столом налейте и пивом закрасьте, и хорошо. После акробатических упражнений под столом возле жаждущих стоят стаканы, полные подозрительно бледного пива, и счастливые обладатели их нервно готовят закуску под внимательным взглядом притаившегося девятого отряда. Наконец все готово, и мельник хитро моргает Лаптю, поднося стакан к бороде. Бухгалтер и вальцовщик еще осторожно равняются направо и налево, но кругом все спокойно. Таранец скучает у тополя. Глаза Лаптя начинают пламенеть, и он прикрывает их веками. Мельник говорит тихонько: - Ну, хай буде все добре. Девятый отряд, наклонив головы, наблюдает, как три гостя осушают стаканы. Уже в последних бульканьях замечается некоторая неуверенность. Мельник ставит пустой стакан на стол и посматривает осторожным глазом на Лаптя, но Лапоть скучно жует и о чем-то далеком думает. Бухгалтер и вальцовщик изо всех сил стараются показать, что ничего особенного не случилось, - и даже тыкают вилками в закуску. Бывалый мельник под столом рассматривает бутылку, но его нежно кто-то берет за руку. Он подымает голову: над ним продувная веснушчатая физиономия Таранца. - Как же вам не стыдно! - говорит Таранец и даже краснеет от искренности. - Было же сказано, нельзя приносить самогон, а еще свой человек... И смотри ты, уже и выпили. А кто с вами? - Та черт его знает, - потерялся мельник, - чи выпили, чи нет, и не разберу. - Как это не разберете? А ну, дыхните! Ну... смотри ты, не разберет! От вас же несет, как из бочки. И как вам не стыдно: прийти в колонию с такими вещами... - А что такое? - издали заинтересовывается Калина Иванович. - Самогон, - говорит Тараней, показывая бутылку. Калина Иванович грозно смотрит на мельника. Девятый отряд давно уже находится в припадочном состоянии, вероятно, потому, что Лапоть что-то смешное рассказывает о Галатенко. Ребята положили головы на столы и больше не могут выносить ничего смешного. Здесь веселья хватит до конца обеда, потому что Лапоть время от времени спрашивает мельника: - А что - мало? А больше нет? Вот горе!.. А хорошая была? Так себе?.. Вот только Федор, жалко, придирается. Ну, что ты пристал, Федька, - свои же люди! - Нельзя, - говорит серьезно Таранец. - Смотри, они насилу сидят. У Лаптя впереди еще большая программа. Он еще будет бережно поднимать мельника из-за стола и на ухо шептать ему: - Давайте, мы вас садом проведем, а то заметно очень... Восьмой отряд Карабанова сегодня на охране, но он сам то и дело появляется возле столов, в том месте, где ярким костром горит философия, возбужденная необычной свадьбой. Здесь Коваль, Спиридон, Калина Иванович, Задоров, Вершнев, Волохов и председатель коммуны имени Луначарского, с козлиной рыжей бородкой умный Нестеренко. Коммуна за рекой живет неладно, не управляется с полями, не умеет развесить и разложить нагрузки и права, не осиливает бабьих вздорных характеров и не в силах организовать терпение в настоящем и веру в завтрашний день. Нестеренко грустно итожит: - Надо бы новых каких-то людей достать... А где их достанешь? Калина Иванович горячо отвечает: - Не так говоришь, товарищ Нестеренко, не так... Эти новые, паразиты, ничего не способны сделать как следовает. Надо обратно стариков прибавить... За столами становится шумнее. Принесли яблоки и груши наших садов, и на горизонте показались бочки с мороженым - гордость сегодняшнего дежурства. За домом захрипела гармошка, и испортило день визгливое бабье пение - одна из казней свадебного ритуала. Полдесятка баб кружились и топали перед пьяненьким кислооким гармонистом, постепенно подвигаясь к нам. - За приданым приехали, - сказал Таранец. Румяная костлявая женщина затопала, видимо, специально для меня, выставляя вперед локти и шаркая по песку неловкими большими башмаками. - Папаша ридный, папаша дорогый, пропивай дочку, выряжай дочку... В руках у нее откуда-то взялась бутылка с самогоном и граненая, почему-то коричневого цвета, рюмка. Она с пьяного размаху налила в рюмку, поливая землю и свое платье. Между мною и ею стал Таранец: - Довольно с тебя. Он легко отнял у нее угощение, но она уже забыла обо мне и жадно набросилась на Ольгу с радостно-пьяным причитанием: - Красавица наша Ольга Петровна! И косы распустила... Не годится так, не годится. Вот завтра очипок наденем, ходить в очипке будешь. - И не надену, - неожиданно строго сказала Ольга. - А как же? Так с косами и будешь? - Ну да, с косами. Бабы что-то завизжали, заговорили, наступая на Ольгу. Злой, раздраженный Волохов растолкал их и в упор спросил главную: - А если не наденет, так что? - Тай не надевай, не надевай, вам же лучше знать, все равно не венчались! Подошли дипломаты дядьки и развели хохочущих, облитых самогоном баб в разные стороны. Мы с Ольгой вышли из парка. - Я их не боюсь, - сказала Ольга, - а только трудно будет. Мимо нас колонисты проносили мебель и узлы с костюмами. Сегодня идет "Женитьба" Гоголя, а перед спектаклем еще и лекция Журбина "Свадебные обычаи у разных народов". Еще далеко, очень далеко до конца праздника.