КУЛАЦКОЕ ВОСПИТАНИЕ

  Двадцать шестого марта отпраздновали день рождения А. М. Горького. Бывали у нас и другие праздники, о них когда-нибудь расскажу подробнее. Старались мы, чтобы на праздниках у нас было и людно, и на столах полно, и колонисты, по совести говоря, любили праздновать и в особенности готовиться к праздникам. Но в горьковском дне для нас было особое очарование. В этот день мы встречали весну. Это само собой. Бывало, расставят хлопцы парадные столы, на дворе обязательно, чтобы всем вместе усесться на пиршество, и вдруг с востока подует вражеским духом: налетят на нас острые, злые крупинки, сморщатся лужицы во дворе, и сразу отсыреют барабаны в строю для отдачи салюта нашему знамени по случаю праздника. Все равно, поведет колонист прищуренным глазом на восток и скажет: - А здорово уже весной пахнет! Было еще в горьковском празднике одно обстоятельство, которое мы сами придумали, которым очень дорожили и которое нам страшно нравилось. Давно уже так решили колонисты, что в этот день мы празднуем "вовсю", но не приглашаем ни одного постороннего человека. Догадается кто-нибудь сам приехать - пусть будет дорогой гость, и именно потому, что сам догадался, а вообще это наш семейный праздник, и посторонним на нем делать нечего. И получалось действительно по-особенному просто и уютно, по-родственному еще больше сближались горьковцы, хотя формы праздника вовсе не были какими-нибудь домашними. Начинали с парада, торжественно выносили знамя, говорили речи, проходили торжественным маршем мимо портрета Горького. А после этого садились за столы и - не будем скромничать - за здоровье Горького... нет, ничего не пили, но обедали... ужас, как обедали! Калина Иванович, выходя из-за стола, говорил: - Я так думаю, что нельзя буржуев осуждать, паразитов. После того обеда понимаешь, никакая скотина не будет работать, а не то что человек... На обед было: борщ, но не просто борщ, а особенный; такой борщ варят хозяйки только тогда, когда хозяин именинник; потом пироги с мясом, с капустой, с рисом, с творогом, с картошкой, с кашей, и каждый пирог не влезает ни в один колонийский карман; после пирогов жареная свинина, не привезенная с базара, а своего завода, выращенная десятым отрядом еще с осени, специально выращенная для горьковского дня. Колонисты умели холить свиное стадо, но резать свиней никто не хотел, даже командир десятого, Ступицын, отказывался: - Не могу резать, жалко, хорошая свинья была Клеопатра. Клеопатру зарезал, конечно, Силантий Отченаш, мотивируя свои действия так: - Дохлую свинью, здесь это, пускай ворог режет, а мы будем резать, как говорится, хорошую. Вот какая история. После Клеопатры можно было бы и отдохнуть, но на столе появлялись миски и полумиски со сметаной и рядом с ними горки вареников с творогом. И ни один колонист не спешил к отдыху, а, напротив, с полным вниманием обращался к вареникам и сметане. А после вареников - кисель и не какой-нибудь по-пански - на блюдечках, а в глубоких тарелках, и мне не приходилось наблюдать, чтобы колонисты ели кисель без хлеба или без пирога. И только после этого обед считался оконченным, и каждый получал на выход из-за стола мешок с конфетами и пряниками. И по этому случаю Калина Иванович говорил правильно: - Эх, если бы Горькие почаще рожались, хорошо было бы! После обеда колонисты не уходили отдыхать, а отправлялись по шестым сводным готовить постановку "На дне" - последний спектакль в сезоне. Калина Иванович очень интересовался спектаклем: - Посмотрю, посмотрю, што оно за вещь. Слышал много про это самое дно, а не видав. И читать как-то так не пришлось. Нужно сказать, что в этом случае сильно преувеличивал Калина Иванович случайную свою неудачу: еле-еле он умел разбираться в тайнах чтения. Но сегодня Калина Иванович в хорошем настроении, и не следует к нему придираться. Горьковский праздник был отмечен в этом году особенным образом: по предложению комсомола, было введено в этом году звание колониста. Долго обсуждали эту реформу и колонисты и педагоги, но сошлись на том, что придумано хорошо. Звание колониста дали только тем, кто действительно дорожит колонией и кто борется за ее улучшение. А кто сзади бредет, пищит, ноет или потихоньку "латается", тот только воспитанник. Правду нужно сказать, таких нашлось не много - человек двадцать. Получили звание колониста и старые сотрудники. При этом было постановлено: если в течение одного года работы сотрудник не получает такого звания, значит, он должен оставить колонию. Каждому колонисту дали никелированный значок, сделанный для нас по особому заказу в Харькове. Значок изображал спасательный круг, на нем буквы МГ, сверху красная звездочка. Сегодня на параде получил значок и Калина Иванович. Он был очень рад этому и не скрывал своей радости. - Сколько этому самому Николаю Александровичу служив, только и счастья, что гусаром считався, а теперь босяки орден дали, паразиты. И ничего не поробышь, - даже, понимаешь ты, приятно! Что значит, когда у них в руках государственная держава! Сам без штанов ходить, а ордена даеть. Радость Калины Ивановича была омрачена неожиданным приездом Марии Кондратьевны Боковой. Месяц тому назад она была назначена в наш губсоцвос, и хотя не считалась нашим прямым начальством, но в некоторой мере наблюдала за нами. Слезая с извозчичьего экипажа, она была очень удивлена, увидев наши парадные столы, за которыми доканчивали пир те колонисты, которые подавали за обедом. Калина Иванович поспешил воспользоваться ее удивлением и незаметно скрылся, оставив меня расплачиваться и за его преступления. - Что это у вас за торжество? - спросила Мария Кондратьевна. - День рождения Горького. - А почему меня не позвали? - В этот день мы посторонних не приглашаем. У нас такой обычай. - Все равно, давайте обедать. - Дадим. Где это Калина Иванович? - Ах, этот ужасный дед? Пасечник? Это он удрал от меня сейчас? И вы тоже участник этой гадости? Мне теперь проходу не дают в губнаробразе. И комендант говорит, что с меня будут два года высчитывать. Где этот самый Калина Иванович, давайте его сюда! Мария Кондратьевна делала сердитое лицо, но я видел, что для Калины Ивановича особенной опасности не было: Мария Кондратьевна была в хорошем настроении. Я послал за ним колониста. Калина Иванович пришел и издали поклонился. - Ближе и не подходите! - смеялась Мария Кондратьевна. - Как вам не стыдно! Ужас какой! Калина Иванович присел на скамейку и сказал: - Доброе дело сделали. Я был свидетелем преступления Калины Ивановича неделю назад. Приехали мы с ним в наробраз и зашли в кабинет Марии Кондратьевны по какому-то пустяковому делу. У нее огромный кабинет, обставленный многочисленной мебелью из какого-то особенного дерева. Посреди кабинета стол Марии Кондратьевны. Она имела особую удачу: вокруг ее стола всегда стоит толпа разных наробразовских типов, с одним она говорит, другой принимает участие в разговоре, третий слушает, тот разговаривает по телефону, тот пишет на конце стола, тот читает, чьи-то руки подсовывают ей бумажки на подпись, а кроме всего этого актива, целая куча народу просто стоит и разговаривает. Галдеж, накурено, насорено. Присели мы с Калиной Ивановичем на диванчик и о чем-то своем беседуем. Врывается в кабинет сильно расстроенная худая женщина и прямо к нам с речью. Насилу мы разобрали, что дело идет о детском саде, в котором есть дети и есть хороший метод, но нет никакой мебели. Женщина, видимо, была здесь не первый раз, потому что выражалась она очень энергично и не проявляла никакой почтительности к учреждению: - Черт бы их побрал, наоткрывали детских садов целый город, а мебели не дают. На чем детям сидеть, опрашиваю? Сказали: сегодня прийти, дадут мебель. Я детей привела за три версты, подводы привела, никого нет, и жаловаться некому. Что это за порядки? Целый месяц хожу. А у самой, посмотрите, сколько мебели, - и для кого, спрашивается? Несмотря на громкий голос женщины, никто из окружающих стол Марии Кондратьевны не обратил на нее внимания, да пожалуй, за общим шумом ее никто и не слышал. Калина Иванович присмотрелся к окружающей обстановке, хлопнул рукой по диванчику и спросил: - Я вас так понимаю, товарищ, что эта мебель для вас подходить? -Эта мебель? - обрадовалась женщина. - Да это же прелесть что за мебель!.. - Так в чем же дело? - сказал Калина Иванович. - Раз она к вам подходить, а здесь стоит без последствия, - забирайте себе эту мебель для ваших детишек. Глаза взволнованной женщины, до того момента внимательно наблюдавшие мимику Калины Ивановича, вдруг перевернулись на месте и снова уставились на Калину Ивановича: - Это как же? - Обыкновенно как: выносите и ставьте на ваши подводы. - Господи, а как же? - Если вы насчет документов, то не обращайте внимания: найдутся паразиты, столько бумажек напишуть, что и не рады будете. Забирайте. - Ну, а если спросят, как же я скажу, кто разрешил? - Так и скажите, что я разрешил. - Значит, вы разрешили? - Да, я разрешил. - Господи! - радостно простонала женщина и с легкостью моли выпорхнула из комнаты. Через минуту она снова впорхнула, уже в сопровождении двух десятков детей. Они весело набросились на стулья, креслица, полукреслица, диванчики и с некоторым трудом начали вытаскивать их в двери. Треск пошел по всему кабинету, и на этот треск обратила внимание Мария Кондратьевна. Она поднялась за столом и спросила: - Что это вы делаете? - А вот выносим, - сказал смуглый мальчуган, тащивший кресло с товарищем. - Так нельзя ли потише, - сказала Мария Кондратьевна и села продолжать свое наробразовское дело. Калина Иванович разочарованно посмотрел на меня. - Ты чув? Как же это такое можно? Так они ж, паразиты, детишки эти, все вытащут? Я уже давно с восторгом смотрел на похищение кабинета Марии Кондратьевны и возмущаться был не в состоянии. Два мальчика дернули за наш диванчик, мы предоставили им полную возможность вытащить и его. Хлопотливая женщина, сделав несколько последних петель вокруг своих воспитанников, подбежала к Калине Ивановичу, схватила его руку и с чувством затрясла ее, наслаждаясь смущенно улыбающимся лицом великодушного человека. - А как же вас зовут? Я же должна знать. Вы нас прямо спасли! - Да для чего вам знать, как меня зовут? Теперь, знаете, о здравии уже не возглашают, за упокой как будто еще рано... - Нет, скажите, скажите... - Я. знаете, не люблю, когда меня благодарят... - Калина Иванович Сердюк, вот как зовут этого доброго человека, - сказал я с чувством. - Спасибо вам, товарищ Сердюк, спасибо! - Не стоить. А только вывозите ее скорей, а то кто-нибудь придеть да еще переменить. Женщина улетела на крыльях восторга и благодарности. Калина Иванович поправил пояс на своем плаще, откашлялся и закурил трубку. - А зачем ты сказал? Оно и так было бы хорошо. Не люблю, знаешь, когда меня очень благодарят... А интересно все-таки: довезет чи не довезет? Скоро окружение Марии Кондратьевны рассосалось по другим помещениям наробраза, и мы получили аудиенцию. Мария Кондратьевна быстро с нами покончила, рассеянно посмотрела вокруг и заинтересовалась: - Куда это мебель вынесли, интересно? Оставили мне пустой кабинет. - Это в один детский сад, - произнес серьезно Калина Иванович, отвалившийся на спинку стула. Только через два дня каким-то чудом выяснилось, что мебель была вывезена с разрешения Калины Ивановича. Нас приглашали в наробраз, но мы не поехали. Калина Иванович сказал: - Буду я там из-за каких-то стульев ездить! Мало у меня своих болячек? Вот по всем этим причинам Калина Иванович чувствовал себя несколько смущенным. - Доброе дело сделали. Что ж тут такого? - Как же вам не стыдно? Какое вы имели право разрешать? Калина Иванович любезно повернулся на стуле: - Я имею право все разрешать, и всякий человек. Вот я вам сейчас разрешаю купить себе имение, разрешаю - и все. Покупайте. А если хотите, можете и даром взять, тоже разрешаю. - Но ведь и я могу разрешить, - Мария Кондратьевна оглянулась, - скажем, вывезти все эти табуретки и столы? - Можете. - Ну и что? - смущенно продолжала настаивать Мария Кондратьевна. - Ну, и ничего. - Ну, так как же? Возьмут и вывезут? - Кто вывезеть? - Кто-нибудь. - Хэ-хэ-хэ, нехай вывезеть, - интересно будет посмотреть, какой он сам отседова поедеть? - Он не поедет, а его повезут, - сказал, улыбаясь, Задоров, давно уже стоявший за спиной Марии Кондратьевны. Мария Кондратьевна покраснела, посмотрела снизу на Задорова и неловко спросила: - Вы думаете? Задоров открыл все зубы: - Да, мне так кажется. - Разбойничья какая-то философия, - сказала Мария Кондратьевна. - Так вы воспитываете ваших воспитанников? - строго обратилась она ко мне. - Приблизительмо так... - Какое же это воспитание? Мебель растащили из кабинета, что это такое, а? Кого вы воспитываете? Значит, если плохо лежит, бери, да? Нас слушала группа колонистов, и на их физиономиях был написан самый живой интерес к завязавшейся беседе. Мария Кондратьевна горячилась, в ее тоне я различал хорошо скрываемые неприязненные нотки. Продолжать спор в таком направлении мне не хотелось. Я сказал миролюбиво: - Давайте по этому вопросу когда-нибудь поговорим основательно, ведь вопрос все-таки сложный. Но Мария Кондратьевна не уступала: - Да какой тут сложный вопрос! Очень просто: у вас кулацкое воспитание. Калина Иванович понял серьезность ее раздражения и подсел к ней ближе. - Вы не сердитесь на меня, старика, а только нельзя так говорить: кулацкое. У нас воспитания совецькая. Я, конечно, пошутив, думав, тут же и хозяйка сидит, посмеется да и все, а может, и обратить внимание, что вот у детишек стульев нету. А хозяйка плохая: из-под носа у нее вынесли мебель, а она теперь виноватых шукаеть: кулацькая воспитания... - Значит, и ваши воспитанники будут так делать? - уже слабо защищалась Мария Кондратьевна - И пущай себе делають." - Для чего? ~ А вот, чтобы плохих хозяев учить. Из-за толпы колонистов выступил Карабанов и протянул Марии Кондратьевне палочку, на которую был привязан белоснежный носовой платой - сегодня их выдали колонистам по случаю праздника. - Ось, подымайте белый флаг, Мария Кондратьевна, и сдавайтесь скорийше. Мария Кондратьевна вдруг засмеялась, и заблестели у нее глаза: - Сдаюсь, сдаюсь, нет у вас кулацкого воспитания, никто меня не обмошеннhчал, сдаюсь, дамсоцвос сдается! Ночью, когда в чужом кожухе вылез я из суфлерской будки, в опустевшем зале сидела Мария Кондратьевна и внимательно наблюдала за последними движениями колонистов. За сценой высокий дискант Тоськи Соловьева требовал: - Семен, Семен, а костюм ты сдал? Сдавай костюм, а потом уходи. Ему отвечал голос Карабанова: - Тосечка, красавец, чи тебе повылазило: я ж играл Сатина. - Ах, Сатина! Ну, тогда оставь себе на память. На краю сцены стоит Волохов и кричит в темноту: - Галатенко, так не годится, печку надо потушить! - Та она и сама потухнет, - отвечает сонным хрипом Галатенко. - А я тебе говорю: потуши. Слышал приказ, не оставлять печек. - Приказ, приказ! - бурчит Галатенко. - Потушу... На сцене группа колонистов разбирает ноwлежные нары, и кто-то мурлычет: "Солнце всходит и заходит". - Доски эти в столярную завтра, - напоминает Митька Жевелий и вдруг орет: - Антон! А, Антон! Из-за кулис отвечает Братченко: - Агов, а чего ты, как ишак? - Подводу дашь завтра? - Та дам. - И коня? - А сами не довезете? "- Не хватит силы. - А разве тебе мало овса дают? - Мало? - Приходи, я дам. Я подхожу к Марии Кондратьевне. - Вы где ночуете? - Я вот жду Лидочку. Она разгримируется и проводит меня к себе... Скажите, Антnн Семенович, у вас такие милые колонисты, но ведь это так тяжело: сейчас очень поздно, они еще работают, а устали как, воображаю! Неужели им нельзя дать чего-нибудь поесть? Хотя бы тем, котор{е работали. - Работали все, на всех нечего дать. - Ну, а вы сами, вот ваши педагоги, сегодня и играли, и интересно все, - почему бы вам не собраться, посидеть, поговорить, ну, и... закусить. Почему? - Вставать в шесть часов, Мария Кондратьевна. - Только потому? - Видите ли, в чем дело, - сказал я этой милой, доброй женщине, - наша жизнь гораздо более суровая, тем кажется. Гораздо суровее. Мария Кондратьевна задумалась. Со сцены спрыгнула Лидочка и сказала: - Сегодня хороший спектакль, правда?