О ЖИВОМ И МЕРТВОМ

  Весною нас к стенке прижали вопросы инвентаря. Малыш и Бандитка просто никуда не годились, на них нельзя было работать. Ежедневно с утра в конюшне Калина Иванович произносил контрреволюционнуе речи, упрекая советскую власть в бесхозяйственности и в безжалостном отношении к животным: - Если ты строишь хозяйство, так и дай же живой инвентарь, а не мучай бессловесную тварь. Теорехтически это, конечно, лошадь, а прахтически так она падает, и жалво смотреть, а не то что работать. Братченко вел прямую линию. Он любил лошадей просто за то, что они живые лошади, и всякая лишняя работа, наваленная на его любимцев, его возмущала и оскорбляла. На всякие домогательства и упреки он всегда имел в запасе убийственный довод: - А вот если бы тебя заставили потягать плуг? Интересно бы послушать, как бы ты запел. Разговоры Калины Ивановича он понимал как директиву не давать лошадей ни для какой работы. Но мы и требовать не имели охоты. Во второй колонии была уже отстроена конюшня, нужно было ранней весной перевести туда двух лошадей для вспашки и посева. Но переводить было нечего. Как-то в разговоре с Черненко, председателем губернской РКИ, я рассказал о наших затруднениях: с мертвым инвентарем кое-как перекрутимся, на весну хватит, а вот с лошадьми беда. Ведь шестьдесят десятин! А не обработаем, - что нам запоют селяне? Черненко задумался и вдруг вскочил с радостью: - Стой! У меня же здесь имеется хозяйственная часть. На весну нам лошадей столько не нужно. Я вам дам на время трех, кстати и кормить не нужно будет, а вы месяца через полтора возвратите. Да вот поговори с нашим завхозом. Завхоз РКИ оказался человеком крутым и хозяйственным. Он потребовал солидную плату за прокат лошадей: за каждый месяц пять пудов пшеницы и колеса для их экипажа: - У вас же есть колесная. - Разве же так можно? Шкуру сдираете! С кого? - Я заведующий хозяйством, а не добрая барыня. Лошади какие! Я бы не дал ни за что, - испортите, загоняете, знаю вас. Я таких лошадей два года собирал, - не лошади, а красота! Впрочем, я мог бы наобещать ему по сто пудов пшеницы и колеса для всех экипажей в городе. Нам нужны были лошади. Завхоз написал договор в двух экземплярах, в котором все было изложено очень подробно и внушительно. "...именуемая в дальнейшем колонией... каковые колеса будут считаться переданными хозяйственной части губРКИ после приема их специальной комиссией и составления соответствующего акта... За каждый просроченный день возвращения лошадей колония уплачивает хозяйственной части губРКИ по десять фунтов пшеницы за одну лошадь... А в случае невыполнения колонией настоящего договора колония уплачивает неустойку в размере пятикратной стоимости убытков..." На другой день Калина Иванович и Антон с большим торжеством въехали в колонию. Малыши с утра дежурили далеко на дороге; вся колония, даже воспитатели, томились в ожидании Шелапутин с Тоськой выиграли больше всех: они встретили процессию на шоссе и немедленно взгромоздились на коней. Калина Иванович не способен был ни улыбаться, ни разговаривать, настолько наполнили его существо важность и недоступность. Антон даже головы не повернул в нашу сторону, - вообще все живые существа потеряли для него всякую цену, кроме тройки вороных лошадей, привязанных сзади к нашему возу. Калина Иванович вылез из гробика, стряхнул солому с пиджака и сказал Антону: - Ты ж там смотри, поставить как следует, это тебе не какие-нибудь Бандитки. Антон, бросив отрывистые распоряжения своим помощникам, запихивал старых любимцев в самые дальние и неудобные станки, грозил чересседельником любопытным, заглядывающим в конюшню, а Калине Ивановичу ответил по-приятельски грубовато: - Упряж гони, Калина Иванович, это барахло не годится! Лошади были все вороные, высокие и упитанные. Они принесли с собою старые клички, и это в глазах колонистов сообщало им некоторую родовитость. Звали их: Зверь, Коршун и Мэри. Впрочем, Зверь скоро разочаровал нас: это был видный жеребец, но для сельскохозяйственной работы не подходил, скоро уставал и задыхался. Зато Коршун и Мэри оказались во всех отношениях удобными коняками: сильными, тихими, красивыми. Надежды Антона на какую-то чудесную рысь, благодаря которой он надеялся затмить нашим выездом всех городских извозчиков, правда, оказались напрасными, но в плуге и в сеялке они были великолепны, и Калина Иванович только кряхтел от удовольствия, докладывая мне по вечерам, сколько вспахано и сколько засеяно. Беспокоило его только в высшей степени неудобное ведомственное положение лошадиных хозяев. - Все это хорошо, знаешь, а только с этим РКИ связываться... как-то оно... Что захотят, то и сделают. А жалиться куда ж пойдешь? В РКИ? Во второй колонии зашевелилась жизнь. Один из домов был закончен, и в нем поселилось шесть колонистов. Жили они там без воспитателя и без кухарки, запаслись кое-какими продуктами из нашей кладовой и кое-как сами готовили себе пищу в печурке в саду. На обязанности их лежало: охранять сад и постройки, держать переправу на Коломаке и работать в конюшне, в которой стояли две лошади и где эмиссаром Братченко сидел Опришко. Сам Антон решил остаться в главной колонии; здесь было люднее и веселее. Он ежедневно совершал инспекторские наезды во вторую колонию, и его посещений побаивались не только конюхи, не только Опришко, но и все колонисты. На полях второй колонии шла большая работа. Шестьдесят десятин все были засеяны, правда, без особенного агрономического умения и без правильного плана полей, но были там и пшеница озимая, и пшеница яровая, и рожь, и овес. Несколько десятин было под картофелем и свеклой. Здесь требовались полка и окучивание, и нам поэтому приходилось разрываться на части. В это время в колонии было уже шестьдесят колонистов. Между первой и второй колониями в течение всего дня и до самой глубокой ночи совершалось движение: проходили группы колонистов на работу и с работы, проезжали наши подводы с семенным материалом, фуражом и продуктами для колонистов, проезжали наемные селянские подводы с материалами для постройки, Калина Иванович в стареньком кабриолете, который он где-то выпросил, верхом на Звере проносился Антон, замечательно ловко сидя в седле. По воскресеньям почти вся колония отправлялась купаться к Коломаку, - колонисты, воспитатели, а за ними как-то понемногу приучились собираться на берегу уютной, веселой речушки соседние парубки и девчата, комсомольцы с Пироговки и Гончаровки и кулацкие сынки с наших хуторов. Наши столяры выстроили на Коломаке небольшую пристань, и мы держали на ней флаг с буквами "КГ". Между пристанью и нашим берегом целый день курсировала зеленая лодка с таким же флагом, обслуживаемая Митькой Жевелием и Витькой Богоявленским. Наши девчата, хорошо разбираясь в значении нашего представительства на Коломаке, из разных остатков девичьих нарядов сшили Митьке и Витьке матросские рубашки, и много пацанов как в колонии, так и на много километров кругом, свирепо завидовали этим двум исключительно счастливым людям. Коломак сделался центральным нашим клубом. В самой колонии было весело и звучно от постоянного рабочего напряжения, от неизбывной рабочей заботы, от приезда селян заказчиков, от воркотни Антона и сентенций Калины Ивановича, от неистощимого хохота и проделок Карабанова, Задорова и Белухина, от неудач Сороки и Галатенко, от струнного звона сосен, от солнца и молодости. К этому времени мы уже забыли, что такое грязь, что такое вши и чесотка. Колония блистала чистотой и новыми заплатами, аккуратно наложенными на каждое подозрительное место все равно на каком предмете: на штанах, на заборе, на стенке сарая, на старом крылечке. В спальнях стояли те же "дачки", но на них запрещалось сидеть днем, и для этого специально имелись некрашеные сосновые лавки. В столовой такие же некрашеные столы ежедневно скоблились особыми ножами, сделанными в кузнице В кузнице к этому времени совершились существенные перемены. Дьявольский план Калины Ивановича был уже выполнен полностью: Голованя прогнали за пьянство и контрреволюционные собеседования с заказчиками, но кузнечное оборудование Головань и не пытался получить обратно, - безнадежное это было дело. Он только укоризненно и иронически покачал головой, когда уходил: - И вы такие ж хозяева, як и вси, - ограбили чоловика, от и хозяева! Белухина такими речами нельзя было смутить, человек недаром читал книжки и жил между людьми. Он бодро улыбнулся в лицо Голованя и сказал: - Какой ты несознательный гражданин, Софрон! Работаешь у нас второй год, а до сих пор не понимаешь: это ведь орудия производства. - Ну, я ж и кажу... - А орудия производства должны, понимаешь, по науке, принадлежать пролетариату. А вот тебе и пролетариат стоит, видишь? И показал Голованю настоящих живых представителей славного класса пролетариев! Задорова, Вершнева и Кузьму Лешего. В кузнице командует Семен Богданенко, настоящий потомственный кузнец, фамилия, пользующаяся старой славой в паровозных мастерских. У Семена в кузнице военная дисциплина и чистота; все гладилки, молотки и молоты чинно глядят каждый с назначенного ему места, земляной пол выметен, как в хате у хорошей хозяйки, на горне не просыпано ни одного грамма угля, а с заказчиками разговоры очень короткие и ясные: - Здесь тебе не церковь - нечего торговаться. Семен Богданенко грамотен, чисто выбрит и никогда не ругается. В кузнице работы по горло: и наш инвентарь и селянский. Другие мастерские в это время почти прекратили работу, только Козырь с двумя колонистами по-прежнему возился в своем колесном сарайчике: на колеса спрос не уменьшался. Для хозяйственной части РКИ нужны были особые колеса - под резиновые шины, а таких колес Козырь никогда не делал. Он был очень смущен этой гримасой цивилизации и каждый вечер после работы грустил: - Не знали мы этих резиновых шин. Господь наш Иисус Христос пешком ходил и апостолы... а теперь люди на железных шинах пусть бы ездили. Калина Иванович строго говорил Козырю: - А железная дорога? А автомобиль? Как, по-твоему? Что ж с того, что твой господь пешком ходив? Значит, некультурный или, может, деревенский, такой же, как и ты. А может, и ходив того, что голодранець, а як бы посадив кто на машину, так и понравилось бы. А то - "пешком ходив"! Стыдно старому человеку такое говорить. Козырь несмело улыбнулся и растерянно шептал: - Если б посмотреть, как это под резиновые шины, так, может, с божьей помощью и сделали бы. А на сколько ж спиц, господь его знает? - Да ты пойди в РКИ и посмотри. Посчитай. - Господи прости, где мне, старому, найти такое? Как-то в середине июня Черненко захотел ребятам доставить удовольствие: - Я тут кое с кем говорил, так к вам балерины приедут, пусть ребята посмотрят. У нас в оперном, знаешь, хорошие балерины. Ты вечерком их доставь туда. - Это хорошо. - Только смотри, народ они нежный, а твои бандиты их перепугают чем. Да на чем ты их довезешь? - А у нас есть экипаж. - Видел я. Не годится. Ты пришли лошадей, а экипаж пусть возьмут мой, здесь запрягут и - за балеринами. Да на дороге поставь охрану, а то еще попадутся кому в лапы: вещь соблазнительная. Балерины приехали поздно вечером, всю дорогу дрожали, смешили Антона, который их успокаивал: - Да что вы боитесь, у вас же и взять нечего. Это не зима: зимой шубы забрали бы. Наша охрана, неожиданно вынырнувшая из лесу, привела балерин в такое состояние, что по приезде в колонию их немедленно нужно было поить валерьянкой. Танцевали они очень неохотно и сильно не понравились ребятам. Одна, помоложе, с великолепной и выразительно смуглой спиной, в течение вечера всю эту спину истратила на выражение высокомерного и брезгливого равнодушия ко всей колонии. Другая, постарше, поглядывала на нас с нескрываемым страхом. Ее вид особенно раздражал Антона: - Ну, скажите, пожалуйста, стоило пару коней гонять в город и обратно, а потом опять в город и обратно? Я вам таких и пешком приведу сколько угодно из города. - Так те танцевать не будут! - смеется Задоров. - Ого! Хиба ж так? За роялем, давно уже украшавшим одну из наших спален, - Екатерина Григорьевна, Играет она слабо, и музыка ее не приспособлена к балету, а балерины не настолько деликатны, чтобы как-нибудь замять два-три такта. Они обиженно изнемогают от варварских ошибок и остановок. Кроме того, они страшно спешили на какой-то интересный вечер. Пока у конюшни, при фонарях и шипящей ругани Антона, запрягали лошадей, балерины страшно волновались: они обязательно опоздают на вечер. От волнения и презрения к этой провалившейся в темноте колонии, к этим притихшим колонистам, к этому абсолютно чуждому обществу они ничего даже не могли выразить, а только тихонько стонали, прислонившись друг к другу. Сорока на козлах бузил по поводу каких-то постромок и кричал, что он не поедет. Антон, не стесняясь присутствия гостей, отвечал Сороке: - Ты кто - кучер или балерина? Так чего ты танцуешь на козлах? Ты не поедешь? Вставай!.. Сорока, наконец, дергает вожжами. Балерины замерли и в предсмертном страхе поглядывают на карабин, перекинутый через плечо Сороки. Все-таки тронулись. И вдруг снова крик Братченко: - Да что ты, ворона, наделал? Чи тебе повылазило, чи ты сказывся, как ты запрягал? Куда ты Рыжего поставил, куда ты Рыжего всунул? Перепрягай! Коршуна под руку, - сколько раз тебе говорил! Сорока не спеша стаскивает винтовку и укладывает на ноги балерин. Из фаэтона раздаются слабые звуки сдерживаемых рыданий. Карабанов за моей спиной говорит: - Таки добрало. А я думал, что не доберет. Молодцы хлопцы! Через пять минут экипаж снова трогается. Мы сдержанно прикладываем руки к козырькам фуражек, без всякой, впрочем, надежды получить ответное приветствие. Резиновые шины запрыгали по камням мостовой, но в это время мимо нас летит вдогонку за экипажем нескладная тень, размахивает руками и орет: - Стойте! Постойте ж, ради Христа! Ой, постойте ж, голубчики! Сорока в недоумении натягивает вожжи, одна из балерин подхватывается с сиденья. - От было забыл, прости, царица небесная! Дайте ось спицы посчитаю... Он наклоняется над колесом, рыдания из фаэтона сильнее, и к ним присоединяется приятное контральто: - Ну, успокойся же, успокойся... Карабанов отталкивает Козыря от колеса: - Иди ты, дед, к... Но сам Карабанов не выдерживает, фыркает и опрокидывается в лес. Я тоже выхожу из себя: - Трогай, Сорока, довольно волынить! Нанялись, что ли? Сорока лупит с размаху Коршуна. Колонисты заливаются откровенным смехом, под кустом стонет Карабанов, даже Антон хохочет: - Вот будет потеха, если еще и бандиты остановят! Тогда обязательно опоздают на вечер. Козырь растерянно стоит в толпе и никак не может понять, какие важные обстоятельства могли помешать посчитать спицы. За разными заботами мы и не заметили, как прошли полтора месяца. Завхоз РКИ приехал к нам минута в минуту. - Ну, как наши лошади? - Живут. - Когда вы их пришлете? Антон побледнел: - Как это - "пришлете"? Ого, а кто будет работать? - Договор, товарищи, - сказал завхоз черствым голосом, - договор. А пшеницу когда можно получить? - Что вы! Надо же собрать да обмолотиться, пшеница еще в поле. - А колеса? - Да, понимаете, наш колесник спицы не посчитал, не знает, на сколько спиц делать колеса. И размеры ж... Завхоз чувствовал себя большим начальством в колонии. Как же, завхоз РКИ! - Придется платить неустойку по договору. По договору. И с сегодняшнего дня, знайте же, десять фунтов в день, десять фунтов пшеницы. Как хотите. Завхоз уехал. Братченко со злобой проводил его беговые дрожки и сказал коротко: - Сволочь! Мы были очень расстроены. Лошади до зарезу нужны, но не отдавать же ему весь урожай! Калина Иванович ворчал: - Я им не отдам пшеницу, этим паразитам; пятнадцать пудов в месяц, а теперь еще по десять фунтов. Они там пишут все по теории, а мы, значит, хлеб робым. А потом им и хлеб отдай и лошадей отдай. Где хочешь бери, а пшеницы я не дам! Ребята отрицательно относились к договору: - Если им пшеницу отдавать, так пусть она лучше на корне посохнет. Або нехай забирают пшеницу, а лошадей нам оставят. Братченко решил вопрос более примирительно: - Вы можете и пшеницу отдавать, и жито, и картошку, а лошадей я не отдам Хоть ругайтесь, хоть не ругайтесь, а лошадей они не увидят. Наступил июль. На лугу ребята косили сено, и Калина Иванович расстраивался: - Плохо косят хлопцы, не умеют. Так это ж сено, а как же с житом будет, прямо не знаю. Жита ж семь десятин, да пшеницы восемь десятин, да яровая, да овес. Что ты его будешь делать? Надо непременно жатку покупать. - Что ты, Калина Иванович? За какие деньги купишь жатку? - Хоть лобогрейку. Стоила раньше полтораста рублей або двести. Вечером он пришел ко мне и принес пригоршню жита. - Видишь, через два дня, никак не позже, убирать. Готовились косить жито косами. Жатву решили открыть торжественно, праздником первого снопа. В нашей колонии на теплом песке жито поспевало раньше, и это было удобно для устройства праздника, к которому мы готовились, как к очень большому торжеству. Было приглашено много гостей, варили хороший обед, выработали красивый и значительный ритуал торжественного начала жатвы. Уже украсили арками и флагами поле, уже пошили хлопцам свежие костюмы, но Калина Иванович был сам не свой. - Пропал урожай! Пока выкосят, посыплется жито. Для ворон работали. Но в сараях колонисты натачивали косы и приделывали к ним грабельки, успокаивая Калину Ивановича: - Ничего не пропадет, Калина Иванович, все будет, как у настоящих граков. Было назначено восемь косарей. В самый день праздника рано утром разбудил меня Антон: - Там дядько приехал и жатку привез. - Какую жатку? - Привез такую машину. Здоровая, с крыльями - жатка. Говорит: чи не купят? - Так ты его отправь. За какие же деньги - ты же знаешь... - А он говорит - може, променяют. Он на коня хочет променять Оделся я, вышел к конюшне. Посреди двора стояла жатвенная машина, еще не старая, видно, для продажи специально выкрашенная. Вокруг нее толпились колонисты, и тут же злобно посматривал на жатку, и на хозяина, и на меня Калина Иванович. - Что это он, в насмешку приехав, что ли? Кто его сюда притащив? Хозяин распрягал лошадей. Человек аккуратный, с благообразной сивой бородой. - А почему продаешь? - спросил Бурун. Хозяин оглянулся: - Да сына женить треба. А у меня есть жатка, - другая жатка, с нас хватит, а вон коня нужно сыну дать. Карабанов зашептал мне на ухо: - Брешет. Я этого дядька знаю... Вы не с Сторожевого? - Эге ж, с Сторожевого. А ты ж що ж тут? А чи ты не Семен Карабан? Панаса сынок? - Так как же! - обрадовался Семен. - Так вы ж Омельченко? Мабуть, боитесь, що отберут? Ага ж? - Та оно и то, що отобрать могуть, да и сына женить же... - А хиба ваш сын доси не в банде? - Що вы, Христос з вами!.. Семен принял на себя руководство всей операцией. Он долго беседовал с хозяином возле морд лошадей, они друг другу кивали головами, хлопали по плечам и локтям. Семен имел вид настоящего хозяина, и было видно, что и Омельченко относится к нему, как к человеку понимающему. Через полчаса Семен открыл секретное совещание на крыльце у Калины Ивановича. На совещании присутствовали я, Калина Иванович, Карабанов, Бурун, Задоров, Братченко и еще двое-трое старших колонистов. Остальные в это время стояли вокруг жатки и молчаливо поражались тому, что на свете у некоторых людей существует такое механическое счастье. Семен объяснил, что дядько хочет получить за жатку коня, что в Сторожевом будут производить учет машин и хозяин боится, что отберут даром, а коня не отберут, потому что он женит сына. - Може, и правда, а може, и нет, не наше дело, - сказал Задоров, - а жатку нужно взять. Сегодня и в поле пустим. - Какого же ты коня отдашь? - спросил Антон. - Малыш и Бандитка никуда не годятся, Рыжего, что ли, отдашь? - Да хоть бы и Рыжего, - сказал Задоров. - Это же жатка! - Рыжего? А ты это вид... Карабанов перебил горячего Антона: - Нет, Рыжего ж, конечно, нельзя отдавать. Один конь в колонии, на что Рыжего? Давайте дадим Зверя. Конь видный и на племя еще годится. Семен хитро глядел на Калину Ивановича. Калина Иванович даже не ответил Семену. Выбил трубку о ступеньку крыльца, поднялся: - Некогда мне с вами глупостями заниматься. И ушел в свою квартиру. Семен проводил его прищуренным глазом и зашептал: - Серьезно, Антон Семенович, отдавайте Зверя. Все перемелется, а жатка у нас будет. - Посадят. - Кого?.. Вас? Да никогда в жизни! Жатка ж дороже коня стоит. Пускай РКИ возьмет вместо Зверя жатку. Что ему, не все равно? Никакого же убытка, а мы успеем с хлебом. Все равно же от Зверя никакого толку... Задоров увлекательно рассмеялся: - Вот история! А в самом деле!.. Бурун молчал и, улыбаясь, шевелил, у рта житным колосом. Антон с сияющими глазами смеялся: - Вот будет потеха, если РКИ жатку в фаэтон запряжет... вместо Зверя. Ребята смотрели на меня горящими глазами. - Ну, решайте, Антон Семенович... решайте, ничего нет страшного. Если и посадят, то не больше как на неделю. Бурун, наконец, сделался серьезным и сказал: - Как ни крути, а отдавать жеребца нужно. Иначе нас все дураками назовут. И РКИ назовет. Я посмотрел на Буруна и сказал просто: - Верно! Выводи, Антон, жеребца! Все бросились к конюшне. Хозяину Зверь понравился. Калина Иванович дергал меня за рукав и говорил шепотом: - Чи ты сказывся? Што, тебе жизнь надоела? Та хай она сказыться и колония, и жито... Чего ты лезешь? - Брось, Калина... Все равно. Будем жать жаткой. Через час хозяин уехал с Зверем. А еще через два часа в колонию приехал Черненко и увидел во дворе жатку. - О молодцы! Где это вы выдрали такую прелесть? Хлопцы вдруг затихли, как перед грозой. Я с тоской посмотрел на Черненко и сказал: - Случайно удалось. Антон хлопнул в ладоши и подпрыгнул: - Выдрали чи не выдрали, товарищ Черненко, а жатка есть. Хотите сегодня поработать? - На жатке? - На жатке. - Идет, вспомним старину!.. А ну, давай ее проверим. Черненко с ребятами до начала праздника возился с жаткой: смазывали, чистили, что-то прилаживали, проверяли. На празднике после первого торжественного момента Черненко сам залез на жатку и застрекотал по полю. Карабанов давился от смеха и кричал на все поле: - От! Хозяина сразу видно. Завхоз РКИ ходил по полю и приставал ко всем: - А что это Зверя не видно? Где Зверь? Антон показывал кнутом на восток: - Зверь во второй колонии. Там завтра жито жать будем, пусть отдохнет. В лесу были накрыты столы. За торжественным обедом ребята усадили Черненко, угощали пирогами и борщом и занимали разговорами. - Это вы славно устроили: жатку. - Правда ж, добре? - Добре, добре. - А что лучше, товарищ Черненко, конь или жатка? - стреляет глазами по всему фронту Братченко. - Ну, это разно сказать можно. Смотря, какой конь. - Ну вот, например, если такой конь, как Зверь? Завхоз РКИ опустил ложку и тревожно задвигал ушами. Карабанов вдруг прыснул и спрятал голову под стол. За ним в припадке смеха зашатались за столом хлопцы. Завхоз вскочил и давай оглядываться по лесу, как будто помощи ищет. А Черненко ничего не понимает: - Чего это они? А разве Зверь - плохой конь? - Мы променяли Зверя на жатку, сегодня променяли, - сказал я отнюдь без всякого смеха. Завхоз повалился на лавку, а Черненко и рот разинул. Все притихли. - Променяли на жатку? - пробормотал Черненко и глянул на завхоза. Обиженный завхоз вылез из-за стола. - Мальчишеское нахальство и больше ничего. Хулиганство, своеволие... Черненко вдруг радостно улыбнулся: - Ах, сукины сыны! В самом деле? Что же с жаткой будем делать? - Ну, что же, у нас договор: пятикратный размер убытков, - жестоко пилил завхоз. - Брось! - сказал Черненко с неприязнью. - Ты на такую вещь не способен. - Я? - Вот именно, не способен, а поэтому закройся. А вот они способны. Им нужно жать, так они знают, что хлеб дороже твоих пятикратных, понимаешь? А что они нас с тобой не боятся, так это тоже хорошо. Одним словом, мы им жатку сегодня дарим. Разрушая парадные столы и душу завхоза РКИ, ребята подбросили Черненко вверх. Когда он, отряхиваясь и хохоча, встал, наконец, на ноги, к нему подошел Антон и сказал: - Ну, а Мэри и Коршун как же? - Что - "как же"? - Ему отдавать? - кивнул Антон на завхоза. - А что же, и отдашь. - Не отдам, - сказал Антон. - Отдашь, довольно с тебя жатки! - рассердился Черненко. Но Антон тоже рассердился: - Забирайте вашу жатку! На черта ваша жатка? Что, в нее Карабанова запрягать будем? Антон ушел в конюшню. - Ах, и сукин же сын! - сказал озабоченно Черненко. Кругом притихли. Черненко оглянулся на завхоза: - Влезли мы с тобой в историю. Ты им продай как-нибудь там в рассрочку, черт с ними: хорошие ребята, даром что бандиты. Пойдем, найдем этого черта вашего сердитого. Антон в конюшне лежал на куче сена. - Ну, Антон, я тебе лошадей продал. Антон поднял голову: - А не дорого? - Как-нибудь заплатите. - Вот это дело, - сказал Антон, - вы умный человек. - Я тоже так думаю, - улыбнулся Черненко. - Умнее вашего завхоза.