"СМЫЧКА" С СЕЛЯНСТВОМ

  Ремонт имения Трепке оказался для нас невероятно громоздкой и тяжелой штукой. Домов было много, все они требовали не ремонта, а почти полной перестройки. С деньгами было всегда напряженно. Помощь губернских учреждений выражалась главным образом в выдаче нам разных нарядов на строительные материалы, с этими нарядами нужно было ездить в другие города - Киев, Харьков. Здесь к нашим нарядам относились свысока, материалы выдавали в размере десяти процентов требуемого, а иногда и вовсе не выдавали. Полвагона стекла, которое нам после нескольких путешествий в Харьков удалось все же получить, были у нас отняты на рельсах, в самом нашем городе, гораздо более сильной организацией, чем колония. Недостаток денег ставил нас в очень затруднительное положение с рабочей силой, на наемных рабочих надеяться почти не приходилось. Только плотничьи работы мы производили при помощи артели плотников. Но скоро мы нашли источник денежной энергии. Это были старые, разрушенные сараи и конюшни, которых во второй колонии было видимо-невидимо. Трепке имели конный завод; в наши планы производство племенных лошадей пока что не входило, да и восстановление этих конюшен для нас оказалось бы не по силам, - "не к нашему рылу крыльцо", как говорил Калина Иванович. Мы начали разбирать эти постройки и кирпич продавать селянам. Покупателей нашлось множество; всякому порядочному человеку нужно и печку поставить, и погреб выложить, а представители племени кулаков, по свойственной этому племени жадности, покупали кирпич просто в запас. Разборку производили колонисты. В кузнице из разного старого барахла наделали ломиков, и "работа закипела". Так как колонисты работали половину дня, а вторую половину проводили за учебными столами, то в течение дня ребята отправлялись во вторую колонию дважды: первая и вторая смены. Эти группы курсировали между колониями с самым деловым видом, что, впрочем, не мешало им иногда отвлекаться от прямого пути в погоне за какой-нибудь классической "зозулястой * куркой", доверчиво вышедшей за пределы двора подышать свежим воздухом. Поимка этой курки, а тем более полное использование всех калорий, в ней заключающихся, были операциями сложными и требовали энергии, осмотрительности, хладнокровия и энтузиазма. Операции эти усложнялись еще и потому, что наши колонисты все-таки имели отношение к истории культуры и без огня обходиться не могли. * Зозулястая - пестрая, рябая (укр.). Походы на работу во вторую колонию вообще позволяли колонистам стать в более тесные отношения с крестьянским миром, причем, в полном согласии с положениями исторического материализма, раньше всего колонистов заинтересовала крестьянская экономическая база, к которой они и придвинулись вплотную в описываемый период. Не забираясь далеко в рассуждения о различных надстройках, колонисты прямым путем проникали в каморки и погреба и, как умели, распоряжались собранными в них богатствами. Вполне правильно ожидая сопротивления своим действиям со стороны мелкособственнических инстинктов населения, колонисты старались проходить историю культуры в такие часы, когда инстинкты эти спят, то есть по ночам. И в полном согласии с наукой, колонисты в течение некоторого времени интересовались исключительно удовлетворением самой первичной потребности человека - в пище. Молоко, сметана, сало, пироги - вот краткая номенклатура, которая в то время применялась колонией имени Горького в деле "смычки" с селом. Пока этим столь научно обоснованным делом занимались Карабановы, Таранцы, Волоховы, Осадчие, Митягины, я мог спать спокойно, ибо эти люди отличались полным знанием дела и добросовестностью. Селяне по утрам после краткого переучета своего имущества приходили к заключению, что двух кувшинов молока не хватает, тем более, что и сами кувшины стояли тут же и свидетельствовали о своевременности переучета. Но замок на погребе находился в полной исправности и даже был заперт непосредственно перед переучетом, крыша была цела, собака ночью "не гавкав", и вообще все предметы, одушевленные и неодушевленные, глядели на мир открытыми и доверчивыми глазами. Совсем другое началось, когда к прохождению курса первобытной культуры приступило молодое поколение. В этом случае замок встречал хозяина с перекошенной от ужаса физиономией, ибо самая жизнь его была, собственно говоря, ликвидирована несмелым обращением с отмычкой, а то и с ломиком, предназначенным для дела восстановления бывшего имения Трепке. Собака, как вспомнил хозяин, ночью не только "гавкав", но прямо-таки "разрывався на части", и только хозяйская лень была причиной того, что собака не получила своевременного подкрепления. Неквалифицированная, грубая работа наших пацанов привела к тому, что скоро им самим пришлось переживать ужас погони разъяренного хозяина, поднятого с постели упомянутой собакой или даже с вечера поджидавшего непрошеного гостя. В этих погонях заключались уже первые элементы моего беспокойства. Неудачливый пацан бежал, конечно, в колонию, чего никогда бы не сделало старшее поколение. Хозяин приходил тоже в колонию, будил меня и требовал выдачи преступника. Но преступник уже лежал в постели, и я имел возможность наивно спрашивать: - Вы можете узнать этого мальчика? - Да как же я его узнаю? Видел, как сюды побигло. - А может быть, это не наш? - делал я еще более наивный подход. - Как же - не ваш? Пока ваших не было, у нас такого не водилось. Потерпевший начинал загибать пальцы и отмечать фактический материал, имевшийся в его распоряжении: - Вчора в ночи у Мирошниченка молоко выпито, позавчора поломано замка у Степана Верхолы, в ту субботу пропало двое курей у Гречаного Петра, а за день перед тем... там вдова живет Стовбина, може, знаете, так приготовила на базарь два глечика сметаны, пришла, бедная женщина, в погреб, а там все чисто перевернуло и сметану попсувало *. А у Василия Мощенко, а у Якова Верхолы, а у того горбатого, як его... Нечипора Мощенка... * Псувати - портить, пакостить {укр.). - Да какие же доказательства? - Да какие же доказательства? Вот я ж пришел, бо сюды побигло. Да больше и некому. Ваши ходят в Трепке и все подглядывают... В то время я далеко не так добродушно относился к событиям. Жалко было и селян, досадно и тревожно было ощущать свое полное бессилие. Особенно неуютно было мне оттого, что я даже не знал всех историй, и можно было подозревать что угодно. А в то время, благодаря событиям зимы, у меня немного расшатались нервы. В колонии на поверхности все представлялось благополучным. Днем все ребята работали и учились, вечером шутили, играли, на ночь укладывались спать и утром просыпались веселыми и довольными жизнью. А как раз ночью и происходили экскурсии на село. Старшие хлопцы встречали мои возмущенные и негодующие речи покорным молчанием. На некоторое время жалобы крестьян утихали, но потом снова возобновлялись, разгоралась их вражда к колонии. Наше положение осложнялось тем обстоятельством, что на большой дороге грабежи продолжались. Они приняли теперь несколько иной характер, чем прежде: грабители забирали у селян не столько деньги, сколько продукты, и при этом в самом небольшом количестве. Сначала я думал, что это не наших рук дело, но селяне в интимных разговорах доказывали: - Ни, це, мабуть, ваши. От когось споймают, прибьют, тогда увидите. Хлозцы с жаром успокаивали меня: - Брешут граки! Может быть, кто-нибудь из наших и залез куда в погреб, ну... бывает. Но чтоб на дороге - так это чепуха! Я увидел, что хлопцы искрение убеждены, что на дороге наши не грабят, видел и то, что такой грабеж старшими колонистами оправдан не будет. Это несколько уменьшало мое нервное напряжение, но только до первого слуха, до ближайшей встречи с селянским активом. Вдруг, однажды вечером, в колонию налетел взвод конной милиции. Все выходы из наших спален были заняты часовыми, и начался повальный обыск. Я тоже быг арестован в своем кабинете, и это как раз испортило всю затею милиции. Ребята встретили милиционеров в кулаки, выскакивали из окон, в темноте уже начали летать кирпичи, по углам двора завязались свалки. На стоявших у конюшни лошадей налетела целая толпа, и лошади разбежались по всему лесу. В мой кабинет после шумной ругани и борьбы ворвался Карабанов и крикнул: - Выходьте скорийше, бо бида буде! Я выскочил во двор, и вокруг меня моментально сгрудились оскорбленные, шипящие злобой колонисты. Задоров был в истерике: - Когда это кончится? Пускай меня отправляют в тюрьму, надоело!.. Арестант я или кто?.. Арестант? Почему так, почему обыскивают, лазят все?.. Перепуганный начальнак взвода все же старался не терчть тона: - Немедленно прикажите вашим воспитанникам идти по спальням и стать возле своих кроватей. - На каком основании производите обыск? - спросил я начальеика. - Не ваше дело. У меня приказ. - Немедленно уезжайте из колонии. - Как это - "уезжайте"! - Без разрешения завгубнаробразом обыска производить не дам, понимаете, не дам, буду препятствовать силой! - Как бы мы вас не обшукали" - крикнул кто-то из колонистов, но я на него загремел: - Молчать! - Хорошо, - сказал с угрозой начальник, - вам придется разговаривать иначе... Он собрал своих, кое-как, уже при помощи развеселившихся колонистов, нашли лошадеб и уехали, сопровождаемые ироническими напутствиями. В городе я добился выговора какому-то начальству. После этого налета события стали развиваться чрезвычайно быстро. Селяне приходили ко мне возмущенные, грозили, кричали: - Вчора на дороге ваши отняли масло и сало у Явтуховой жинки. - Брехня! - Ваши! Только шапку на глаза надвынув, шоб не пизналы. - Да сколько же их было? - Та одын був, каже баба. Ваш був! И пинжачок такий же. - Брехня! Наши не могут этим делом заниматься. Селяне уходили, мы подавленно молчали, и Карабанов вдруг выпаливал: - Брешут, а я говорю - брешут! Мы б знали. Мою тревогу ребята давно уже разделяли, даже походы на пжгреба как будто прекратились. С наступлением вечера колония буквально замирала в ожидании чего-то неожиданно нового, тяжелого и оскорбительного. Карабанов, Задоров, Бурун ходили из спальни в спальню, по темным углам двора, лазили по лесу. Я изнервничался в это время, как никогда в жизни. И вот... В "один прекрасный вечер" разверзлись двери моего кабинета, и толпа ребят бросила в комнату Приходько. Карабанов, державший Приходько за воротник, с силой швырнул его к моему столу: - Вот! - Опять с ножом? - спросил я устало. - Какое с ножом? На дороге грабил! Мир обрушился на меня. Рефлективно я спросил молчащего и дрожащего Приходько: - Правда? - Правда, - прошезтал он еле слышео, глядя в землю. В какую-то миллионную часть мгновения произошла катастрофа. В моих руках оказался револьвер. - А! Черт!.. С вами жить! Но я не успел поднести револьвер к своей голове. На меня обрушилась кричащая, плачущая толпа ребят. Очнулся я в присутствии Екатерины Григорьевны, Задорова и Буруна. Я лежал между столом и стенкой на полу, весь облитый водой. Задоров держал мою голову и, подняв глаза к Екатерине Григорьевне, говорил: - Идите туда, там хлопцы... они могут убить Приходько... Через секунду я был на дворе. Я отнял Приходько уже в состоянии беспамятства, всего окровавленного.