Проблема телосложения

Много позже, уже после того, как Зельда перенесла свое первое так называемое нервное расстройство, мы как-то оказались одновременно в Париже, и Скотт пригласил меня пообедать с ним в ресторане Мишо на углу улицы Жакоб и улицы Святых Отцов. Он сказал, что ему надо спросить меня о чем-то очень важном, о том, что для него важнее всего на свете, и что я должен ответить ему честно. Я сказал, что постараюсь. Когда он просил меня сделать ему что-нибудь честно, а это не легко было сделать, и я пытался выполнить его просьбу, то, что я говорил, сердило его, причем чаще всего уже потом, когда у него было время поразмыслить над моими словами. Он был бы рад их уничтожить, а иногда и меня вместе с ними. За обедом он пил вино, но оно на него не подействовало, так как перед обедом он ничего не выпил. Мы говорили о нашей работе и о разных людях, и он спрашивал меня о тех, кого мы давно не встречали. Я знал, что он пишет что-то хорошее и по многим причинам работа у него не ладится, но говорить он хотел со мной не об этом. Я все ждал, когда же он перейдет к тому, о чем я должен сказать ему правду, но он коснулся этой темы только в самом конце, словно это был деловой обед. Наконец, когда мы ели вишневый торт и допивали последний графин вина, он сказал: - Ты знаешь, я никогда не спал ни с кем, кроме Зельды. - Нет, я этого не знал.- Мне казалось, что я говорил тебе. - Нет. Ты говорил мне о многом, но не об этом. - Вот про это я и хотел спросить тебя. - Хорошо. Я слушаю. - Зельда сказала, что я сложен так, что не могу сделать счастливой ни одну женщину, и первопричина ее болезни в этом. Она сказала, что все дело в моем телосложении. С тех пор как она мне это сказала, я не нахожу себе места и хочу знать правду. -Пойдем в кабинет, сказал я. -Куда? - В туалет, сказал я. Мы вернулись в зал и сели за свой столик. -Ты совершенно нормально сложен, сказал я.-Абсолютно. И тебе не о чем беспокоиться. Просто, когда смотришь сверху, все уменьшается. Пойди в Лувр и погляди на статуи, а потом приди домой и посмотри на себя в зеркало. - Эти статуи могут быть непропорциональны. - Нет, они очень неплохи. Многих людей вполне удовлетворило бы такое телосложение. - Но почему она так сказала? - Для того чтобы сбить тебя с толку. Это древнейший в мире способ сбить человека с толку. Скотт, ты просил меня сказать тебе правду, и я мог бы сказать тебе значительно больше, но это правда, и остальное не важно. Можешь сходить к доктору. - Не хочу. Я хотел, чтобы ты сказал мне честно. - Теперь ты веришь мне? - Не знаю, сказал он. - Пошли в Лувр, сказал я.Он совсем рядом, только перейти мост. Мы пошли в Лувр, и он посмотрел на статуи, но все еще сомневался. - Одна девушка, сказал он, была очень мила со мной. Но после того, что сказала Зельда... - Забудь о том, что сказала Зельда, посоветовал я. Зельда сумасшедшая. Ты абсолютно нормальный человек. Просто поверь в себя и сделай то, чего хочет эта девушка. Зельда просто погубит тебя. - Ты ничего не знаешь о Зельде. - Ну хорошо, сказал я. Остановимся на этом. Но ты пришел обедать для того, чтобы задать мне вопрос, и я попытался ответить тебе честно. Но он все еще сомневался. - Хочешь, посмотрим картины,-- преложил я.- Ты видел здесь что-нибудь, кроме Моны Лизы? У меня нет настроения смотреть картины, сказал он. Я обещал кое с кем встретиться в баре "Ритц". Много лет спустя в баре "Ритц", когда уже давно кончилась вторая мировая война, Жорж, который стал теперь старшим барменом, а в те дни, когда Скотт жил в Париже, был chasseur (1), спросил меня: -А кем был этот мосье Фицджеральд, о котором все меня спрашивают? - Разве вы не знали его?- Нет. Я помню всех клиентов того времени. Но теперь меня спрашивают только о нем. - И что вы отвечаете? - Что-нибудь интересное, что им любопытно услышать. Но скажите, кем же он был? - Это был американский писатель, который писал в начале двадцатых годов и позже и некоторое время жил в Париже и за границей. - Но почему я его не помню? Он был хороший писатель? - Он написал две очень хорошие книги и одну не закончил, но те, кто хорошо знает его творчество, говорят, что она была бы очень хорошей. Кроме того, он написал несколько хороших рассказов. - Он часто бывал в нашем баре? - Кажется, часто. - Но вы не бывали у нас в начале двадцатых годов. Я знаю, что в те годы вы были бедны и жили в другом квартале. - Когда у меня были деньги, я ходил в "Крийон". - Я знаю и это. Я очень хорошо помню, когда мы познакомились. - Я тоже. - Странно, что я совсем его не помню,сказал Жорж. - Все эти люди умерли. - Однако людей не забывают, хоть они и умерли, и о нем меня все время спрашивают. Вы должны рассказать мне о нем что-нибудь для моих мемуаров.- Хорошо. - Я помню, как вы с бароном фон Бликсеном явились сюда однажды ночью... В каком это было году? Он улыбнулся. - Он тоже умер. - Да. Но его забыть нельзя. Вы понимаете, о чем я говорю? - Его первая жена прекрасно писала, сказал я.- Она написала, пожалуй, самую лучшую книгу об Африке, какую мне приходилось читать. Кроме книги сэра Сэмюэля Бейкера о притоках Нила в Абиссинии. Включите это в свои мемуары. Раз вы теперь интересуетесь писателями. - Хорошо, сказал Жорж.- Барон был человеком, которого нельзя забыть. А как называлась эта книга? - "Вне Африки", сказал я. Бликсен очень гордился тем, как писала его первая жена. Но мы познакомились задолго до того, как она написала эту книгу.- А мосье Фицджеральд, о котором меня все время спрашивают? - Он бывал тут во времена Фрэнка. - Тогда я был chasseur. Вы ведь знаете, что такое chasseur? - Я собираюсь написать о нем в книге о первых годах жизни в Париже, которую буду писать. Я дал себе слово, что напишу ее.- Прекрасно, сказал Жорж. - Я опишу его таким, каким увидел впервые. - Прекрасно, сказал Жорж. Раз он заходил сюда, я его вспомню. Люди все-таки не забываются. - А туристы? - Это совсем другое. Но вы говорите, что он ходил сюда очень часто. - Часто для него. - Вы напишите о нем, как вы его помните, и раз он ходил сюда, я его вспомню. - Посмотрим, сказал я.

(1) Вышибала (франц.).