Рождение новой школы

Синие блокноты, два карандаша и точилка (карманный нож слишком быстро съедает карандаш), мраморные столики, запах раннего утра, свежий и всеочищающий, да немного удачи - вот и все, что требовалось. А удачу должны принести конский каштан и кроличья лапка в правом кармане. Мех кроличьей лапки давным-давно стерся, а косточки и сухожилия стали как полированные. Когти царапали подкладку кармана, и ты знал, что твоя удача с тобой.В иные дни все шло хорошо и удавалось написать так, что ты видел этот край, мог пройти через сосновый лес и просеку, а оттуда подняться на обрыв и окинуть взглядом холмы за излучиной озера. Случалось, кончик карандаша ломался в воронке точилки, и тогда ты открывал маленькое лезвие перочинного ножа, чтобы вычистить точилку, или же тщательно заострял карандаш острым лезвием, а затем продевал руку в пропитанные соленым потом ремни рюкзака, вскидывал его, просовывал вторую руку и начинал спускаться к озеру, чувствуя под мокасинами сосновые иглы, а на спине - тяжесть рюкзака.Но тут раздавался чей-то голос:- Привет, Хем. Чем это ты занимаешься? Пишешь в кафе?Значит, удача ушла от тебя, и ты закрывал блокнот. Это худшее из всего, что могло случиться. И лучше было бы сдержаться, но в то время я не умел сдерживаться, а потому сказал:- За каким чертом тебя принесло сюда, сукин ты сын!- Если ты желаешь оригинальничать, это еще не дает тебе права ругаться.- Убирайся отсюда вместе со своим паршивым длинным языком.- Это кафе. И у меня такое же правосидеть здесь, как и у тебя.- Катись к себе в «Хижину». Тут тебе нечего делать.- О Господи! Перестань валять дурака.Теперь уже можно было высказаться напрямик, уповая на то, что он зашел сюда случайно, без всякой задней мысли, и вслед за ним не хлынет целый поток. Работать можно было бы и в других кафе, но до них было неблизко, а это кафе стало моим родным домом. Я не хотел, чтобы меня выжили из «Клозери-де-Лила». Надо было либо сопротивляться, либо отступить. Разумнее было бы отступить, но я начал злиться:- Слушай. Такому подонку, как ты, все равно, где торчать. С какой стати ты являешься именно сюда и поганишь приличное кафе?- Я просто зашел выпить. Что тут такого?- У нас дома тебе дали бы выпить, а потом выбросили бы твой стакан.- Где это - у вас дома? Похоже, что это очаровательное место.Он сидел за соседним столиком, высокий, толстый молодой человек в очках. Он уже успел заказать пиво. Я решил не обращать на него внимания и попробовал писать. И, не обращая на него внимания, я написал две фразы.- Я ведь просто заговорил с тобой.Я не ответил и написал еще фразу. Когда рассказ идет и ты втянулся, его не так-то просто убить.- Ты, видно, стал таким великим, что с тобой уж и поговорить нельзя.Я закончил абзац и перечитал его. Пока все шло хорошо, и я написал первое предложение следующего абзаца.- Ты никогда не думаешь о других, а ведь у них тоже могут быть свои переживания.Всю жизнь мне приходилось выслушивать жалобы. Оказалось, что я могу не прекращать работу - он мешал мне не больше любого другого шума и, уж во всяком случае, меньше, чем Эзра, когда он учился играть на фаготе.- Например, хочешь стать писателем, чувствуешь это всем своим существом, и все-таки ничего не получается.Я продолжал писать, и ко мне снова как будто вернулась удача.- Однажды это нахлынуло на тебя, как неудержимый поток, и с тех пор ты чувствуешь себя немым и глухим.Уж лучше, чем глухим и болтливым, подумал я и продолжал писать. Он разошелся вовсю, и его немыслимые изречения так же гипнотизировали, как вопль доски, подвергающейся насилию на лесопилке.- Нас понесло в Грецию.Я вдруг снова различил слова. Довольно долго я воспринимал его речь как бессвязный шум. Я уже перешагнул рубеж и мог отложить работу до завтра.

- Прости, и сильно вас понесло?- Не говори гадостей, - сказал он. - Неужели ты не хочешь, чтобы я рассказал тебе, что было дальше?- Нет, - ответил я.Я захлопнул блокнот и сунул его в карман.- И тебе не интересно, чем все кончилось?- Нет.- И тебе не интересны жизнь и страдания других людей?- Только не твои.- Ты свинья.- Да.- Я думал, ты поможешь мне, Хем.- Я бы с радостью пристрелил тебя.- Правда?- Но это запрещено законом.- А я для тебя сделал бы все, что угодно.- Правда?- Конечно.- Тогда держись подальше от этого кафе. Начни с этого. - Я встал, подошел официант, и я расплатился.- Можно, я провожу тебя до лесопилки, Хем?- Нет.- Ну, тогда встретимся в другой раз.- Только не здесь. - Само собой разумеется, - сказал он. - Я же обещал.- Что ты пишешь? - спросил я и сделал ошибку.- Стараюсь написать что-нибудь получше. Так же, как и ты. Но это невероятно трудно.- Если не получается, лучше не писать. Чего ты хнычешь? Поезжай домой. Найди работу. Хоть повесься, но только молчи. Ты никогда не сможешь писать.- Зачем ты так говоришь?- Ты когда-нибудь слышал, как ты говоришь?- Но ведь мы же говорим о том, как писать.- Тогда лучше не будем говорить.- Ты просто жесток, - сказал он. - Все говорят, что ты жесток, бессердечен и самонадеян. Я всегда тебя защищал. Но больше не стану.- Вот и хорошо.- Как ты можешь быть таким жестоким с людьми? - Не знаю, - сказал я. - Послушай, раз ты не можешь писать, почему бы тебе не заняться критикой?- По-твоему, стоит?- Это будет отлично, - сказал я ему. - Ты сможешь писать, когда тебе вздумается. И не придется мучиться, что тебя захватило и ты останешься нем и глух. Тебя будут читать и уважать.- По-твоему, из меня может выйти хороший критик?- Не знаю, хороший ли. Но критиком ты стать можешь. Всегда найдутся люди, которые помогут тебе, а ты будешь помогать своим.- Кому это - своим?- Тем, с кем ты водишься.- Ах, этим. У них есть свои критики.- Вовсе не обязательно критиковать книги, - сказал я. - Существуют ведь картины, пьесы, балет, кино...- Это звучит очень заманчиво, Хем. От души благодарю тебя. Это так увлекательно. И потом, ведь это тоже творчество. - Творческая сторона, вероятно, несколько переоценивается. В конце концов, Бог сотворил мир всего за шесть дней, а на седьмой отдыхал.- И ведь ничто не помешает мне одновременно заниматься творческой работой.- Ничто на свете. Разве что требования, которые ты будешь предъявлять в своих критических статьях, окажутся слишком большими для тебя самого.- Они и будут большими. Можешь не сомневаться.- Я и не сомневаюсь.Передо мной уже был критик, и я спросил, не хочет ли он выпить, и он согласился.- Хем! - сказал он, и я понял, что теперь со мной говорит критик, так как в разговоре они ставят имя собеседника в начале предложения, а не в конце. - Должен сказать, я нахожу твои рассказы немного суховатыми.- Очень жаль. - Хем, они слишком худосочны, слишком ощипаны.- Это нехорошо.- Хем, они слишком сухи, худосочны, слишком ощипаны, слишком жилисты.Я виновато нащупал в кармане кроличью лапку.- Я постараюсь подкормить их немного.- Но только смотри, чтобы они не разжирели.- Хэл, - сказал я, пробуя говорить, как критики. - Я постараюсь не допустить этого.- Рад, что наши мнения сходятся, - сказал он великодушно.- Но ты не забудешь, что сюда нельзя приходить, когда я работаю?- Разумеется, Хем. Теперь у меня будет свое кафе.- Ты очень любезен.- Стараюсь, - сказал он.Было бы интересно и поучительно, если бы этот молодой человек стал известным критиком, но он им не стал, хотя я некоторое время на это очень надеялся.Я не думал, что он может прийти уже на следующий день, но рисковать не хотел и решил один день не ходить в «Клозери». Поэтому на следующее утро я проснулся пораньше, прокипятил соски и бутылочки, приготовил молочную смесь, разлил ее по бутылочкам, дал одну мистеру Бамби и уселся работать за обеденным столом, пока все, кроме него, Ф. Киса - нашего кота - и меня, еще спали. Оба они вели себя тихо, и их общество было приятно, и мне работалось как никогда. В те дни можно было обойтись без чего угодно - даже без кроличьей лапки, но было приятно чувствовать ее в кармане.