Кинжал (глава 22)

Окрестности Бухареста. Особняк Найры и Роана.1700-е годы.Свет  пробивался сквозь тяжелые шторы — только серый отблеск утра тускло размазывался по полу, где еще лежали остатки вчерашней одежды. Воздух имел запах воска, вина и чего-то почти неземного — бал еще дышал в стенах.Я лежала неподвижно, не открывая глаз. Моя кожа чувствовала прохладу шелкового белья, а сознание все еще скользило по обломкам сна. Там был Люциан и его голос, едва касавшийся моего ума:  "Ты хочешь забыть. Но память – это власть."Стук в дверь. Тихий, привычный.— Госпожа Велиса, — раздался голос Каталины, немного хрипловатый с утра, но всегда ласковый. – Можно?– Входи.Дверь приоткрылась, и в комнату вошла, как всегда улыбающаяся Каталина. В руках медный таз с теплой водой, полотенце, свежее платье.– Вы долго спали, – сказала Каталина, – я боялась, что вчерашнее вино забрало вас в плен навсегда.Я села медленно, словно тело весило больше, чем вчера. Мои волосы слиплись, глаза были красноватые, но не от слез – от перенапряжения.– Не вино, – ответила я тихо. — Просто слишком много переживаний.Каталина поставила таз на низкий столик у кровати и опустилась на колени, смачивая полотенце. — Сегодня на улице будет тепло. Может быть, вам захочется пройтись по саду после завтрака?

– Возможно, – ответила я задумчиво. – Но еще не сейчас.  Пауза. Я посмотрела на Каталину из-под ресниц. – Скажи... Ты помнишь, каким был Роан, когда был в клане Люциана?Каталина остановилась на мгновение. В ее взгляде не было удивления, только мягкое сожаление.  –  Нет, госпожа. Тогда я ему еще не служила. На самом деле... я тогда служила только госпоже Найре.Я наклонила голову немного в сторону. –  Только Найре?– Она жила здесь одна. Госпожа Найра почти не выходила из своей комнаты в те времена. Искала его, посылала письма, просила знакомых. Я не видела ее такой никогда, даже потом, когда были войны. Она не плакала, нет... Но молчала. Глубоко и подолгу.Каталина расчесывала мои волосы, заплетая в легкую косу на одну сторону.– Она не знала, где он?  – Не знала. И, боюсь, не хотела верить, где он был. Но из того что я слышала госпожа Найра подозревала, что он в клане.   Каталина наклонилась и прошептала тише: — Ее пугала не самая измена... А то, что он перестанет быть собой. Коса легла на плечо, как узел памяти.— И когда он вернулся?

— Много лет спустя. Он не говорил, что с ним было. А госпожа Найра его не спрашивала. Она просто обняла – и впервые за все мое время здесь – заплакала.— Спасибо, Каталина, но иногда мне кажется, что слишком много болтаешь – подмигнула ей я. — Простите, госпожа, я не хотела действительно... – она резко поклонилась и уже бежала к двери. — Все хорошо, Каталина, не переживай, я не скажу Найре или Роану. Скажи Кирану пусть подготовит лошадь, хочу уехать в город. — Да конечно – снова поклонилась Каталина и быстро выбежала из комнаты чтобы не сказать еще чего-то лишнего.Я только улыбнулась когда дверь за ней захлопнулась. Дорога в Бухарест.Ветер гулял между голыми ветвями, шелестел сухими листьями, которые остались еще с осени, и сносил их с узкой дороги. Под копытами лошади шуршала сырая земля и листья, воздух был насыщен запахом мокрого мха, дыма от далеких печей и чего-то опьяняющего — дикого, витающего в воздухе перед изменением погоды.Я сидела в седле прямо, но внутри была полна тревоги, которую не могла объяснить. Я выехала из особняка на рассвете – хотела тишины, расстояния, крови. По дороге встречались одинокие крестьяне с повозками, один охотник с псом, дети бежали в долине, босиком и веселые, словно не жили в мире, где ночь может съесть тебя целиком.Когда я достигла окраины городка, солнце уже пробивалось сквозь тучи – не яркое, но упрямое. Каменная улица  была почти безлюдна, только где-то на фоне женщина выносила воду, парень чистил подковы.Подпитаться. Пройтись. И обратно.Я спрыгнула с коня, привязала его у столба и вошла внутрь местного заведения.Воздух был теплым, насыщенным деревом, вином, дымом и потом. Пахло мясом и пряностями, на столах — недопитый эль, тарелки с мясом. Несколько мужчин играли в кости, кто-то дремал в углу. Посторонний взгляд сразу бы назвал это место "живым".Но я слышала другое. Тишину внутри шума. И сердце.  Ровное. Холодное. — Садись, если уж пришла, — послышался голос.Я обернулась.Люциан сидел у дальнего стола — спокоен, словно был здесь всегда. На нем не было вечерних одежд — только темная рубашка, жилет из тонкой ткани, пальцы без перчаток. Волосы собраны, глаза черные, и покой у них был еще опаснее улыбки. — Я не знала, что это твое место, – ответила я сухо. —  Это мой город, – сказал он мягко. — А кабаки — самые честные из зеркал. Все приходят сюда, когда им не хватает – не еды. А чего-то более глубокого.Я не ответила, только медленно села напротив. Столик был мал, и мои колени касались его. — Ты интересная, Велиса. Остальные, когда слышат мое имя, склоняют голову. Ты же... будто ищешь, где болит.— А ты будто знаешь, где именно.  — Я помню, как это чувствуется. Быть голодным. Быть опустошенной. Быть пустым после потери.Он наклонился поближе, и моя кожа завибривала. — Они хотят тебя сломать, прежде чем ты вспомнишь, кто ты. Но я не боюсь того, кем ты можешь стать. — А ты боишься Роана? — выпалила я, резко, в тонкой попытке вывести его из равновесия.Люциана это никак не задело. — Роан? Я любил его как сына. А сыновья иногда бегут, забывают, кусают кормящие руки. Пауза. Его голос потемнел:  — А иногда... возвращаются с ножом.Я не отвела взгляда.

— Я  пришла не к тебе.  — Нет. Пока нет. Но ты ищешь себя и я буду здесь, когда ты вспомнишь, что твоя сила не в них. А во мне.Он не сводил с меня глаз. Его пальцы лежали на столе - расслабленные, тонкие, с длинными ногтями, с едва заметным серебряным блеском. И вдруг почти незаметно он протянул руку вперед.Его прикосновение не было резким. Напротив — осторожное. Пальцы коснулись моей руки, там, где сгиб запястья, где кожа тонкая, где пульсирует жизнь. — Ты холодная, — прошептал Люциан. — Но в тебе кипит что-то гораздо горячее крови. Мое тело напряглось. Он не давил, не сжимал. Только держал кончиками пальцев, словно играя. Но от этого прикосновения мне стало тяжело дышать – не от возбуждения, нет. От ярости.Это было как тогда. Как в те первые ночи после смерти моего мужа, когда я еще не знала, что такое хищная голодная страсть, не имеющая ничего общего с любовью. — Отпусти мою руку, — сказала я тихо, без надрыва. Но в моем голосе уже было что-то другое. Предупреждение.Люциан наклонил голову немного в сторону, улыбнулся - не самими губами, а словно чем-то глубже, страшнее.Я резко отвела руку. Мои глаза в этот момент стали темнее, холоднее. И хотя я сидела молча, в воздухе вокруг меня что-то изменилось. Владелец кабака, вытирающий столы неподалеку, остановился, озадаченно глядя на нас. Как будто воздух стал гуще, а время — замедлилось.Люциан не сдвинулся с места. Но его пальцы медленно сжались в кулак.  —  Мы еще встретимся, Велиса. И в следующий раз... я не буду таким мягким.Я встала. Медленно, но уверенно. Мое платье зашуршало, словно лезвие по камню.– Мне не нужна твоя мягкость. А ты прав... она сгнила еще до того, как я родилась. Я знаю правду о тебе, знаю, что ты убийца, не больше.– Ты слышала только то, что хотела слышать – ответил он.Я вышла, не оглядываясь.Особняк Найры и Роана.Я закрыла тяжелую дубовую дверь за собой и оперлась на нее спиной. В коридоре было темно — несколько свечей горели на стенах, отбрасывая тени на старинную штукатурку. Я прижала пальцы к запястью. Туда, где несколько часов назад ко мне прикасался Люциан. Кожа как будто помнит. Не боль. Напротив, что-то мягкое, ползучее. То, что цепляется изнутри. —  Ты вся в напряжении, — раздалось со стороны.  Найра стояла в арке. Ее волосы были расплетены, а на плечах  шерстяная накидка. Она изучала меня внимательно, но без тревоги – скорее с пониманием. — Я его встретила, – тихо сказала я. — Кого? — Люциана. Он был в кабаке. Сел рядом. Коснулся меня. И не выветрился из меня до сих пор... Найра шагнула поближе.— Что тебя беспокоит? Его прикосновение?Я сжала челюсть. — Он... он не сделал ничего страшного. И именно это пугает. Я была насторожена, а он просто смотрел, говорил, будто мы когда-то были близки. Но это неправда. И все равно... — я резко сбросила плащ, —  во мне как будто что-то осталось после него. Как будто он во мне что-то включил. И я не знаю, как это выключить.Найра не испугалась. Она подошла поближе и положила ладонь на мою руку.Я молчала.Кожа там словно пульсировала, как после легкого ожога, но боль была не физической — она была эмоциональной, глубокой. Мне казалось, что в самом сердце тела осталось отражение чужого прикосновения. Я прошла мимо служанки и Найры не оборачиваясь. Поднялась в свою комнату, плотно захлопнула дверь, сбросила накидку и, почти не раздумывая, подняла маленький флакон со свежей кровью. Сделала глоток. Затем еще один.Ничего.Я стояла посреди комнаты, грудь поднималась от нервного дыхания. Казалось, что в глубине сознания — не мой голос. Что-то шептало, нашептывало мне знакомые чувства: жажду, боль, одиночество... желание. Словно Люциан оставил в моем уме тень, жившую своей жизнью.– Он не просто коснулся меня, – наконец сказала я, когда Найра появилась на пороге, как всегда почувствовав мое беспокойство. — Он оставил... себя во мне. Это как чужое настроение, которое я не могу изгнать.Найра остановилась, лицо ее сначала нахмурилось, потом застыло в тревожном молчании.— Ты чувствуешь его до сих пор? – медленно спросила она.— Да, – прошептала я. — Это как будто его пальцы до сих пор на моей коже. Но хуже... глубже. Как яд.Найра подошла поближе, взяла меня за запястье и коснулась пальцами пульса. Потом подняла глаза: — Это его дар. Я не знала, что он до сих пор владеет им. Его сознания может оставлять эмоциональный след. Заражение. Он проникает в тебя и вытаскивает наружу все темное. Найра села напротив, зажигая тонкую свечу, и посмотрела мне в глаза.– Я могу попытаться очистить тебя от его следа, – произнесла она тихо. — Это не просто смывается водой или кровью. Это магия, тонкая и опасная.Я смотрела на Найру с непоколебимой решительностью.– Но это может истощить тебя очень сильно. Ты можешь упасть в обморок или что-то больше. Этот процесс требует сил, которых иногда даже у нас маловато. Иногда это как будто биться с тенью собственной души.Я сделала глубокий вдох и ответила:– Я не боюсь. Я хочу знать, что он скрывает. И я не позволю ему держать меня в заложниках.Найра кивнула.– Хорошо. Ты одна можешь проникнуть в его прошлое через этот след, потому что твой дар крови позволяет видеть воспоминания. Но будь осторожна. И помни – я рядом. Если станешь слабой, я остановлю все. Я протянула ей руку.– Начинай.

Свеча на столе дрожала, бросая длинные тени на стены комнаты. Начинался ритуал очищения и одновременно открытие.Найра осторожно взяла мою руку в свои ладони, и наши пальцы переплелись. Ее голос стал тихим, почти пением:

– Отпусти страх, отпусти боль. Взгляни сквозь темноту, в глубину того, что прячется в крови.Я закрыла глаза. Воздух в комнате словно сгущался, дыхание становилось тяжелее. Свеча дрожала, и тени стали танцевать на стенах.Постепенно мое сознание словно удалялось от тела, словно оно всплывало в бескрайнее море воспоминаний. И среди этого моря возник образ – темный, сложный и холодный.Я увидела... Люциана. Молодой. Без улыбки, которая теперь была его защитной маской, но с глазами, горящими внутренним конфликтом. Он стоял в кругу других вампиров, старых и могучих, молча обсуждавших что-то в темном зале. Слова не доносились, но эмоции – страх, измена, гнев – били в грудь, словно живой камень.Я почувствовала, как мое тело сжало судорогой. Эти воспоминания не были простыми кадрами. Они отзывались в моей душе, вызывая холод и боль.– Он не всегда был монстром, – прошептала я, поддерживая  руку Найры. — Что-то его сломало.Образы менялись быстрее, словно горящие страницы книги.Я видела битвы, потери, предательство, призраки прошлого, которые преследовали Люциана. И вдруг след какой-то женщины. Тайна, скрывавшаяся в его сердце. Сознание начало возвращаться, но я еще не хотела открывать глаза. Чужие воспоминания настолько быстро прокручивались в моей голове, что я не могла зацепиться за что-то конкретное. Только обрывки. Только боль.– Это только начало, – сказала Найра. — И это может стать для тебя тяжелее, чем ты думаешь.Услышала я голос Найры словно сквозь туман, чуть-чуть...мое сознание будто проваливалось в  темную бездну. Я уже не была в своей комнате - теперь я стояла на грани чужого прошлого, где запах крови и страха разливался в воздухе, а шепот раздавался в каменных стенах.Образы разрывались в клочья, сливаясь в хаос — война, заговоры, измена. Вдруг опять  образ женщины, которая тянула за собой Люциана. Ее лицо было скрыто капюшоном, но в ее голосе было что-то знакомое, теплое:– Ты можешь быть свободным. Но свобода – это цена, которую не каждый готов платить.Я почувствовала, как внутри начинает бурлить буря – смесь страха, жалости и какой-то неподдельной нежности. Темнота постепенно отступала, и перед моими глазами начал вырисовываться более четкий образ. Она стояла на краю большого зала, освещенного холодным светом факелов. Посреди комнаты Люциан, его взгляд был наполнен одновременно любовью и гневом.Перед ним — женщина в темном плаще с капюшоном, скрывающим ее лицо. Лишь на мгновение он снял капюшон, и я увидела ее лицо – прекрасное, холодное и одновременно загадочное.– Почему ты это сделала? — голос Люциана дрожал от боли.  – Ты был моим ключом, – ответила она тихо, – без тебя я никогда не смогла бы войти в их мир.  – Я доверил тебе все... и ты изменила мне.Она улыбнулась, но эта улыбка была как нож в спину – красивая, но смертельная.– Любовь – это оружие. И я научилась не быть жертвой. Вдруг ее руки протянулись, и пространство вокруг заполнилось тенями — они закрыли Люциана, заключили его в невидимые цепи. Свет погас, и следующая сцена - Люциан, стоявший над телом этой женщины, кинжал в руке. Его глаза были наполнены печалью, но на губах появилась жесткая решительность.— Я должен был тебя остановить, — прошептал он, — иначе я погиб бы вместе с тобой.Образ погас, и я почувствовала, как мое сердце сжимается от понимания.Я проснулась будто ото сна. Найра смотрела на меня, глаза ее светились вопросами. — Это была любовь и предательство. То, что сломало Люциана и сделало его тем, кто он сейчас. – сказала я и провалилась во тьму.Темнота поглотила меня безжалостно, и мир вокруг растаял в бесконечной бездне. Для меня это длилось несколько секунд. Но внутри – в сознании Люциана – я блуждала часами, днями, веками. Его боль, его страхи, его надежды и разочарование затягивали меня в теневую пучину, где я чуть не потеряла себя.Отчаяние, боль,  и гнев смешались в хаотичный калейдоскоп, пожиравший мое сознание.Вдруг я почувствовала мягкое прикосновение — теплое, как свет свечи в ночной тьме. Глаза медленно открылись, и я увидела знакомое лицо.Роан сидел рядом, усталый и тревожный. Он молча протянул мне руку, помог сесть на кровать.

 – Ты меня очень испугала...опять, – тихо сказал он, – я боялся потерять тебя.Я почувствовала, как сердце колотится в груди, словно впервые за долгое время.— Это... того не стоило, — добавил он с болью.— За то мы теперь знаем, чему он так с тобой... с Элиссарой... он завидовал искренней любви, ведь его самого предали.Я сидела на кровати, руки сжаты в кулаки, мое тело все еще дрожало от перенесенного погружения в чужие воспоминания. Сердце билось быстро, пульсируя, а внутри рос голод — не просто голод тела, а голод силы.Роан молча подошел, и в его взгляде читалось понимание – не жалость, а глубокая забота.– Тебе нужна сильная кровь, – прошептал он, опускаясь на колени у кровати. — Не просто человеческая... моя кровь поможет тебе исцелиться и утолить этот голод. Но помни – это не безопасно. Кровь вампира – это связь. Она глубокая и не разорвется легко.Я подняла на него глаза, темные и полные борьбы.– Я не боюсь, Роан. Я знаю, что рискую...Он медленно протянул мне руку, и с его запястья медленно начала капать темная, густее крови, жидкость. Она пахла остро, сладко и неестественно – запахом силы и вековой тайны. Я наклонилась и коснулась губами того, что обещал мне силу и зависимость одновременно. Каждый глоток отдавался в сердце дрожью, а в венах пробуждал новый пульс.Роан наблюдал за мной, его глаза сверкали в приглушенном свете.– Теперь мы связаны сильнее, чем когда-либо, – прошептал он, – и я буду рядом, чтобы помочь тебе не потеряться.Я почувствовала, как тепло крови Роана растекается по моим венам, будто зажигает каждую клеточку. Это было не просто спасение - это было словно повторное рождение. Пульс в моей груди выровнялся, но вместе с ним пришло и новое ощущение — невидимая связь, которая будто охватывала нас обоих.Я подняла взгляд, и наши глаза встретились без слов, но с целой бурей эмоций: благодарностью, страхом, желанием и даже тревогой.Роан медленно поднялся сев на кровать возле меня. – Теперь ты почти часть меня, – произнес он тихо. — Эта связь это не только сила. Это ответственность.Я вдохнула, чувствуя, как каждое движение Роана, каждое дыхание словно резонирует в моей душе. Это было одновременно увлекательно и пугающе.– Я не хочу потеряться, – прошептала я.Он протянул руку, и наши пальцы переплелись. В комнате повисла тишина, наполненная глубоким пониманием и несказанными обещаниями. Наша связь была одновременно силой и ловушкой, и мы оба знали – впереди будет нелегко. Вдруг взгляд Роана стал серьезным, почти суровым. — Есть одна вещь, которую ты должна знать, — начал он, — о кинжале, который может положить конец клану.Он сделал глубокий вдох, словно возвращаясь в древности. — Этот кинжал – не просто оружие. Он создан еще до нашего времени — древними вампирами, которых давно нет в живых.Роан медленно провел рукой в воздухе, словно рисуя образ оружия.— Изготовлен из метеоритного железа — никогда не поддающегося разрушению материала. Освящен кровью тех, кто добровольно отказался от бессмертия, чтобы защитить мир от тьмы.Я вслушивалась, чувствуя, как каждое слово ударяет в сердце. — Но самое главное — кинжал убивает только тогда, когда удар нанесен с истинным намерением. Не из страха или мести, — подчеркнул Роан, — а с сознанием, с волей принять эту ответственность.Он поднял глаза. — Я знаю, где он хранится. В руинах замка, куда когда-то ходил с Елисарой. Мы найдем его вместе.Бремя моей ответственности стало еще более ощутимым. — Мы должны действовать быстро, — добавил Роан, — потому что каждая минута приближает нас к чему-то страшному.