Похороны Груни

И один сказал, что нету большеСилы в сердце жить вдали от Польши.И второй сказал, что до рассветаКаждой ночью думает про это.Третий только молча улыбнулсяИ сквозь хаки к сердцу прикоснулся.

К. Симонов. «Баллада о трех солдатах»Пожар на гумне и отравление стада не могли пройти даром. Надо было опасаться серьезных последствий.И верно, следующее утро началось с того, что пожилой полицейский вывел во двор Владека Копецкого со скрученными руками. При обыске у поляка нашли записку Груни, которую немедленно схватил управляющий. Сейчас он горбился посреди двора и с дьявольской улыбкой смотрел на поляка.– У, изверг! Мразь! – злобно бросил в сторону Камелькранца Копецкий и, обернувшись к товарищам, громко крикнул: – Прощайте, братья!Больше никто пока не пострадал. Лиза объяснила потом причину «миролюбия» Фогелей. Баронесса боялась, что огласка всей истории выставит ее перед знакомыми в невыгодном свете и сделает посмешищем, а Камелькранц больше всего опасался за судьбу хозяйства. Ведь гестапо могло взять батраков, а он в самый горячий момент страды остался бы без рабочих рук.

Никогда не забуду, как наша Птичка появилась во дворе после злосчастного обеда в честь победы германских войск. Мрачная, с красными пятнами на щеках, она вошла в коровник, где лежали вздувшиеся трупы коров, постучала по тугим бокам концом огромной лакированной туфли и спросила:– Почему она отравила их, погань проклятая?– Н-не знаю, – пробурчал горбун.– Как это вы не знаете, господин управляющий? – вмешалась Юлия, которая была тут же, в коровнике. – Груня обо всем написала.– Написала? – вскипела Птичка. – Ничего не понимаю. Где записка? Почему ты скрываешь от меня, что есть записка?– Я ничего не скрываю, Марта, – юлил горбун. – Только не знаю, куда девалась она.– Дай записку! – подняла на управляющего неживые глазки баронесса.Камелькранц искал дрожащими руками по всем карманам и приговаривал:– Ей-богу, не знаю, Марта. Наверно, потерял.– Тебе говорят, дай записку! – шептала баронесса, бледнея и облизывая тонкие губы.Наконец управляющий отыскал записку и подал сестре. Баронесса взглянула на нее и, поморщившись, подала мне:– Переведи!Я перевел, делая особое ударение каждый раз на имени Камелькранца. Баронесса бросила из-под прищуренных век обжигающий взгляд на горбуна:– Идем, Фриц, в комнату!Они ушли, а через полчаса мы слышали, как Птичка плакала и сквозь слезы кричала:– Вон! Тебе не стыдно? Ты разоришь меня!Камелькранц, красный и растерянный, выскочил из замка и, не попадая руками в карманы, крикнул:– Отто!Я усмехнулся. Неужели Верблюжий Венок не помнит, что Отто глухонемой?Отто, не слышал, продолжал подметать двор. Управляющий, подрагивая горбом, дернул работника за рукав, грубо начал орать:– Ты что тут прохлаждаешься? А коров кто обдирать будет?Отто с напряжением глядел на губы хозяина, потом, мыча, сердито ткнул рукой в сторону покойницы, лежавшей под простыней у нашего амбара.– Пошел к черту! – орал горбун. – Надо обдирать коров!Нас не погнали в это утро в поле. Пленные сидели около своего барака и разговаривали о чем-то, все время кивая на покойницу. В дальнем углу Юзеф с Сигизмундом сколачивали гроб. Наконец они уложили в гроб тело Груни, вышли на середину двора, и Сигизмунд громко провозгласил:– Панове! Отдамы остатне пошаны нашей Груни![50]Поляки стали подходить прощаться. Гроб подняли и на руках понесли со двора. Нас сопровождал Отто.Когда все вышли, я оглянулся. В воротах, мрачно ощерившись, стоял Камелькранц в кожаном фартуке и с большим окровавленным ножом.Путь от замка до кладбища, уже известного читателю, мы проделали в два раза медленнее. Опустили гроб в землю. Засыпали землей могилу. Один из поляков стал устанавливать в изголовье огромный крест.– Вы – что? – вскрикнул Левка. – Надо поставить звезду!Заремба мрачно усмехнулся:– Гитлеровцы выбросят твою звезду в первый же день!– А мы снова поставим, – не унимался Левка.– А они опять выбросят...– А мы снова поставим!– Правильно, Левка, ты – молодец! Пусть даже смерть наша не дает им покоя. Мы и из могилы должны грозить фашистским захватчикам!Пилы у нас не было, но Димка отыскал где-то кусок липы и, орудуя топором и ножом, ловко выстрогал из нее пятиконечную звезду. У кого-то в кармане нашелся гвоздь, и Димка прибил звездочку на крест.Поляки разбрелись по кладбищу. Я шел за Сигизмундом. Он ходил от креста к кресту и кратко объяснял мне, почему умер тот или другой поляк. Я узнал, что ни один пленный не умер собственной смертью. Под крестами лежали расстрелянные гестаповскими палачами, самоубийцы, не выдержавшие неволи у Фогелей, насмерть засеченные плетью баронессы или Камелькранца...– Вот один Веслав только и умер собственной смертью – остановился Сигизмунд перед заросшей могилой. – У него была какая-то странная болезнь, которая мучила его месяца три. У Веслава отнялись ноги. На вид здоровый, а ходить нисколько не мог. Ну и отправили бы его домой. Какой толк держать в неволе? Так нет, мучился человек, пока не умер!– Це ты мувишь, Сигизмунд? – подошел к нам Заремба. – Веслав не сам умер, его задушил Камелькранц.Сигизмунд возмущенно замахал руками.– Не веришь? Спроси Отто...Заремба подвел к нам глухонемого и, показывая на могилу, отчетливо, по слогам спросил:– Скажи, почему умер Веслав?Вглядевшись в губы Зарембы, Отто с мычанием охватил руками свою шею.– Кто его? – повторил Заремба.И Отто, сгорбившись, ловко начал подражать походке управляющего.Сигизмунд побледнел. Он повернулся к часовне, снял шапку:– О, матка боска! Прости меня грешного. Ведь я же написал жене Веслава, что он тихо скончался. А он... Двадцать три наших пана лежат под этими крестами. Хорошие были люди. Теперь к ним прибавилась одна русская. Да и все мы скоро будем там...– Что вы, дядя Зигмунд! – вскричал Левка. – Мы вначале уложим сюда фогелей и камелькранцев...– Нет, мальчик, русских разбили. Нам уже никогда не выбраться из-под Гитлера.Я укоризненно посмотрел в грустные глаза поляка:– Но это все брехня, дядя Зигмунд! Немцы уже «брали» Москву...– А ты все не веришь? – повернулся ко мне Заремба. – Не верь, малыш, не верь! Может, ты и прав окажешься.Солнце уже вышло из-за кромки дальнего леса и быстро поднималось над землей. По всему небу медленно двигались белые облака навстречу солнечному свету и таяли, расплывались. Я приметил среди них небольшую темную тучку. Она смело неслась, гоня впереди себя черную тень.«Закроет или не закроет?» – думал я, глядя на то, как тучка неуклонно приближается к солнцу.Облако побледнело, стало уменьшаться и вот уже совсем растворилось в ослепительной голубизне.– Ничего не вышло, – прошептал торжественно Левка, и я понял, что он думает о том же.– Посмотреть бы теперь на Марыйку, на детей... Что-то стало с ними? – вздохнул Сигизмунд.Нам уже незачем было объясняться с поляками на языке врага. Мы вскоре поняли, что наш язык очень сходен с польским. В нем много общих слов, только произносят их как-то не так. Мы говорим, например, «поляк», они – «пóляк». Мы говорим «дождь», они скажут «дэщь». В общем, мы почти все понимали, о чем – «мувят»[51] наши товарищи по несчастью. Поэтому я спросил:– А cконд, вуйко Зигмунд, есц?[52]В серых, повлажневших глазах Сигизмунда я прочитал такую тоску, от которой захотелось плакать:– Был когда-то такой городок – Ленчица. Недалеко от Варшавы. Я там на заводе работал. Слесарем. Теперь, говорят, Ленчицы уже нет. Всю гитлеровцы сожгли.– А вы, дядя Юзеф? – посмотрел я на могучие волосатые руки Зарембы.– Я когда-то забойщиком был. В Катовицах. Уголь рубал. А в тридцать девятом началась война. Пришлось идти защищаться от гитлеровцев. Мы дрались с ними в окружении под Сандомиром, потом под Варшавой – и ничего сделать не могли. Все наши Рыдзы и Беки разбежались кто куда – вот в чем беда! Так я и попал в плен к гитлеровцам. Раненым... Очнулся уже в плену. Многих они тут же на месте прикончили, а я понравился им, что ли, меня отправили в концлагерь. Просидел два года, облысел, все зубы повыкрошились, а потом меня купила эта Фогель...– Да, – вяло тянул Сигизмунд, – так и подохнем унтерменшами.Заремба молча выщипывал бахрому на рукавах гимнастерки.– У тебя есть нож? – спросил меня Юзеф.Я подал свой перочинный нож. Подрезая на рукавах бахрому, поляк искоса взглянул на меня:– Не боишься? Нож-то ведь холодное оружие...– Что вы? Какое оружие – перочинный нож? Юзеф напнулся к самому моему уху:– Против врага все может стать оружием. Даже простой гвоздь. Вот! – и вынул из-за пазухи огромный гвоздь, один конец которого был заточен, как штык.Я посмотрел на кулачище Юзефа, из которого торчал страшный гвоздь, и содрогнулся. Да, нелегко придется тому, кто попадет под эту руку!Мы оглянулись. Отто мычал и показывал руками, что нам пора идти.По дороге с кладбища я шел рядом с Сигизмундом:– Послушайте, дядя Зигмунд, неужели вы намерены вечно работать на Фогелей?– А что нам остается делать? – возразил Сигизмунд.– Бежать!Поляк внимательно посмотрел на меня и печально улыбнулся:– Куда? Наша родина растоптана Гитлером...– К нам! – горячо воскликнул я. – У нас вы найдете и работу, и хлеб, и свободу. А если захотите сражаться за свою родину, то – и польскую дивизию имени Костюшко.– Слышал об этом, но...Сигизмунд замялся.– Вы можете сказать мне все, дядя Зигмунд! Как взрослому.– Я не хотел вас разочаровывать. Мы сегодня всю ночь говорили об этом сообщении по радио и решили, что Красная Армия разбита. Все кончено!Я спорил, так как был убежден, что советские войска все равно побьют немцев. Припомнил даже слова Суворова о том, что русские прусских всегда бивали.А Сигизмунд твердил одно:– Но пока они вас бьют...– Своими боками! Вы разве не видите, что у них уже и картошку копать некому?– Да, – улыбаясь, возражал Мне Сигизмунд. – Немецкую картошку копают теперь поляки, чехи и русские.Меня в конце концов взбесило неверие поляка в нашу силу:– Мне очень жаль, дядя Зигмунд, что я завел с вами этот разговор. Но, надеюсь, вы меня не предадите?Поляк даже изменился в лице:– Василь!..– Не обижайтесь... Маловеры часто становятся предателями.Не знаю, чем кончился бы наш разговор, но поляки зашептались, стали оглядываться. Я тоже посмотрел назад и увидел, что нас догоняет Франц Сташинский. Его лицо было изукрашено синяками и кровоподтеками, он угрюмо приветствовал всех по-польски:– День добрый, панове!– День добрый, пан! – мрачно ответило несколько голосов.Видя, что поляки молчат, Сташинский принялся расписывать побои и пытки, которым его подвергали в гестапо. Но никто не смотрел на него.Мы были уже у ворот замка. Камедькранц провожал какого-то немца с тушей ободранной коровы. Сташинский быстро подскочил к Верблюжьему Венку, угодливо склонился:– Добрый день, герр Камелькранц!Управляющий глянул на него и, ухмыльнувшись, протянул:– Крепко тебя отделали!Когда мы вошли во двор, меня подтолкнул Сигизмунд:– Говорил кое с кем из своих... Если задумаете бежать, мы вам поможем.Я радостно проговорил:– Спасибо, дядя Зигмунд!