XXXV

Развязное обхождение г-жи Полозовой, вероятно, на первых порах смутило бы Санина -- хотя он новичком не был и уже потерся между людьми, -- если бы в самой этой развязности и фамилиарности он опять-таки не увидел хорошего предзнаменования для своего предприятия. "Будем потакать капризам этой богатой барыни", -- решил он про себя -- и так же непринужденно, как она его спрашивала, ответил ей: -- Да, я женюсь. -- На ком? На иностранке? -- Да. -- Вы недавно с ней познакомились? Во Франкфурте? -- Точно так. -- И кто она такая? Можно узнать? -- Можно. Она дочь кондитера. Марья Николаевна широко раскрыла глаза и подняла брови. -- Да ведь это прелесть, -- проговорила она медлительным голосом, -- это чудо! Я уже полагала, что таких молодых людей, как вы, на свете больше не встречается. Дочь кондитера! -- Вас это, я вижу, удивляет, -- заметил не без достоинства Санин, -- но, во-первых, у меня вовсе нет тех предрассудков... -- Во-первых, это меня нисколько не удивляет, -- перебила Марья Николаевна, -- предрассудков и у меня нет. Я сама дочь мужика. А? что, взяли? Меня удивляет и радует то, что вот человек не боится любить. Ведь вы ее любите? -- Да. -- Она очень хороша собою? Санина слегка покоробило от этого последнего вопроса... Однако отступать уже не приходилось. -- Вы знаете, Марья Николаевна, -- начал он, -- всякому человеку лицо его возлюбленной кажется лучше всех других; но моя невеста -- действительно красавица. -- В самом деле? В каком роде? итальянском? античном? -- Да; у ней очень правильные черты. -- С вами нет ее портрета? -- Нет. (В то время о фотографиях еще помину не было. Дагерротипы едва стали распространяться.) -- Как ее зовут? -- Ее имя -- Джемма. -- А ваше -- как? -- Димитрий. -- По отчеству? -- Павлович. -- Знаете что, -- проговорила Марья Николаевна все тем же медлительным голосом, -- вы мне очень нравитесь, Дмитрий Павлович. Вы, должно быть, хороший человек. Дайте-ка мне вашу руку. Будемте приятелями. Она крепко пожала его руку своими красивыми, белыми, сильными пальцами. Ее рука была немногим меньше его руки -- но гораздо теплей и глаже, и мягче, и жизненней. -- Только знаете, что мне приходит в голову? -- Что? -- Вы не рассердитесь? Нет? Она, вы говорите, ваша невеста. Но разве ... разве это непременно было нужно? Санин нахмурился. -- Я вас не понимаю. Марья Николаевна. Марья Николаевна засмеялась тихохонько и, встряхнув головою, откинула назад падавшие ей на щеки волосы. -- Решительно -- он прелесть, -- промолвила она не то задумчиво, не то рассеянно.-- Рыцарь! Подите верьте после этого людям, которые утверждают что идеалисты все перевелись! Марья Николаевна все время говорила по-русски удивительно чистым прямо московским языком -- народного, не дворянского пошиба. -- Вы, наверное, дома воспитывались, в старозаветном, богобоязненном семействе? -- спросила она.-- Вы какой губернии? -- Тульской. -- Ну, так мы однокорытники. Мой отец... Ведь вам известно, кто был мой отец? -- Да, известно. -- Он в Туле родился... Гуляк был. Ну, хорошо... (Это "хорошо Марья Николаевна уже с намерением выговорила совсем по-мещанскому вот так: хершоо.) Ну давайте же теперь за дело примемся. -- То есть...-- как же это так за дело приняться? Что вам угодно этим сказать? Марья Николаевна прищурилась. -- Да вы зачем сюда приехали?(Когда она щурила глаза, выражение их становилось очень ласковым и немного насмешливым; когда же она раскрывала их во всю величину -- в их светлом, почти холодном блеске проступало что-то недоброе... что-то угрожающее. Особенную красоту придавали ее глазам ее брови, густые, немного надвинутые, настоящие соболиные.) Вы хотите, чтобы я у вас купила имение? Вам нужны деньги для вашего бракосочетания? Не так ли? -- Да, нужны. -- И много вам их требуется? -- На первый случай я бы удовольствовался несколькими тысячами франков. Вашему супругу мое имение известно. Вы можете посоветоваться с ним, -- а я бы взял цену недорогую. Марья Николаевна повела головою направо и налево. -- Во-первых, -- начала она с расстановкой, ударяя концами пальцев по обшлагу санинского сюртука, -- я не имею привычки советоваться с мужем, разве вот насчет туалета -- он на это у меня молодец; а во-вторых зачем вы говорите, что вы цену назначите недорогую? Я не хочу воспользоваться тем, что вы теперь очень влюблены и готовы на всякие жертвы... Я никаких жертв от вас не приму. Как? Вместо того чтобы поощрять вас... ну, как бы это сказать получше?.. благородные чувства, что ли? я вас стану обдирать как липку? Это не в-- моих привычках. Когда случится, я людей не щажу -- только не таким манером. Санин никак не мог понять, что она -- смеется ли над ним или говорит серьезно? а только думал про себя: "О, да с тобой держи ухо востро!" Слуга вошел с русским самоваром, чайным прибором, сливками, сухарями и т.п. на большом подносе, расставил всю эту благодать на столе между Саниным и г-жою Полозовой -- и удалился. Она налила ему чашку чаю. -- Вы не брезгаете? -- спросила она, накладывая ему сахар в чашку пальцами... а щипчики лежали тут же. -- Помилуйте!.. От такой прекрасной руки... Он не закончил фразы и чуть не поперхнулся глотком чаю, а она внимательно и ясно глядела на него. -- Я потому упомянул о недорогой цене моего имения, -- продолжал он, -- что так как вы теперь находитесь за границей, то я не могу предполагать у вас много свободных денег и, наконец, я сам чувствую, что продажа... или покупка имения при подобных условиях есть нечто ненормальное, и я должен взять это в соображение. Санин путался и сбивался, а Марья Николаевна тихонько отклонилась на спинку кресла, скрестила руки и глядела на него тем же внимательным и ясным взглядом. Он наконец умолк. -- Ничего, говорите, говорите, -- промолвила она, как бы приходя ему на помощь, -- я вас слушаю -- мне приятно вас слушать; говорите. Санин принялся описывать свое имение, сколько в нем десятин, и где оно находится, и каковы в нем хозяйственные угодья, и какие можно извлечь из него выгоды... упомянул даже о живописном местоположении усадьбы; а Марья Николаевна все глядела да глядела на него -- все светлее и пристальнее, и губы ее чуть-чуть двигались, без улыбки: она покусывала их. Ему стало неловко наконец; он замолчал вторично. -- Дмитрий Павлович, -- начала Марья Николаевна -- и задумалась ...-- Дмитрий Павлович, -- повторила она...-- Знаете что:я уверена, что покупка вашего имения -- очень выгодная для меня афера и что мы сойдемся; но вы должны мне дать... два дня -- да, два дня сроку. Ведь вы в состоянии на два дня расстаться с вашей невестой? Дольше я вас не продержу, против вашей воли, -- даю вам честное слово. Но если вам нужны теперь же пять, шесть тысяч франков, я с великим удовольствием готова предложить вам их взаймы -- а там мы сочтемся. Санин поднялся. -- Я должен благодарить вас, Марья Николаевна, за вашу радушную и любезную готовность услужить человеку, почти совсем вам незнакомому ... Но если уже вам непременно так угодно, то я предпочту дождаться вашего решения насчет моего имения -- останусь здесь два дня. -- Да; мне так угодно, Дмитрий Павлович. А вам будет очень тяжело ? Очень? Скажите. -- Я люблю свою невесту, Марья Николаевна, и разлука с ней мне не легка. -- Ах, вы золотой человек! -- со вздохом промолвила Марья Николаевна .-- Обещаюсь не слишком томить вас. Вы уходите? -- Уже поздно, -- заметил Санин. -- А вам надо отдохнуть от дороги -- и от игры в дурачки с моим мужем. Скажите -- вы Ипполиту Сидорычу, моему мужу, большой приятель ? -- Мы воспитывались в одном пансионе. -- И он уже тогда был такой? -- Какой "такой"? -- спросил Санин. Марья Николаевна вдруг засмеялась, засмеялась до красноты всего лица, поднесла платок к губам, встала с кресла и, покачиваясь, как усталая, подошла к Санину и проткнула ему руку. Он раскланялся и направился к двери. -- Извольте завтра пораньше явиться -- слышите? -- крикнула она ему вслед. Он глянул назад, уходя из комнаты, и увидел, что она опять опустилась в кресло и закинула обе руки за голову. Широкие рукава блузы скатились почти до самых плеч -- и нельзя было не сознаться, что поза этих рук, что вся эта фигура была обаятельно прекрасна.