XXXIII

От Франкфурта до Висбадена теперь по железной дороге менее часа езды; в то время экстра-почта поспевала часа в три. Лошадей меняли раз пять. Полозов не то дремал, не то так покачивался, держа сигару в зубах, и говорил очень мало; в окошко не выглянул ни разу: живописными видами он не интересовался и даже объявил, что "природа -- смерть его!". Санин тоже молчал и тоже не любовался видами: ему было не до того. Он весь отдался размышлениям, воспоминаниям. На станциях Полозов аккуратно расплачивался, замечал время по часам и награждал почтальонов-мало или много, смотря по их усердию.На полдороге он достал из короба с съестными припасами два апельсина и, выбрав лучший, предложил Санину другой. Санин пристально поглядел на своего спутника -- и вдруг рассмеялся. -- Чему ты? -- спросил тот, старательно отдирая своими короткими белыми ногтями кожу с апельсина. -- Чему? -- повторил Санин.-- Да нашему с тобой путешествию. -- А что? -- переспросил Полозов, пропуская в рот один из тех продольных ломтиков, на которые распадается мясо апельсина. -- Очень оно уже странно. Вчера я, признаться, так же мало думал о тебе, как о китайском императоре, а сегодня я еду с тобой продавать мое имение твоей жене, о которой тоже не имею малейшего понятия. -- Всяко бывает, -- отвечал Полозов.-- Ты только поживи подольше -- всего насмотришься. Например можешь ты себе представить меня подъезжающим на ординарцы? А я подъезжал; а великий князь Михаил Павлович скомандовал: "Рысью, рысью этого толстого корнета! Прибавь рыси!" Санин почесал у себя за ухом. -- Скажи мне, пожалуйста, Ипполит Сидорыч, какова твоя жена? Нрав у ней каков? Мне ведь это нужно знать. -- Ему хорошо командовать: "рысью!" -- с внезапной запальчивостью подхватил Полозов, -- а мне-то... мне-то каково? Я и подумал: возьмите вы себе ваши чины да эполеты -- ну их с богом! Да... ты о жене спрашивал? Что--- жена? Человек, как все. Пальца ей в рот не клади -- она этого не любит. Главное, говори побольше... чтобы посмеяться было над чем.Про любовь свою расскажи, что ли... да позабавней, знаешь. -- Как позабавней? -- Да так же. Ведь ты мне сказывал, что влюблен, жениться хочешь. Ну вот, ты это и опиши. Санин обиделся. -- Что же в этом ты находишь смешного? Полозов только глазами повел. Сок от апельсина тек по его подбородку. -- Это твоя жена тебя во Франкфурт за покупками посылала? -- спросил Санин спустя немного времени. -- Она самая. -- Какие же это покупки? -- Известно: игрушки. -- Игрушки? разве у тебя есть дети? Полозов даже посторонился от Санина. -- Вона! С какой стати у меня будут дети? Женские колифишэ ... Уборы. По части туалета. -- Ты разве в этом толк знаешь? -- Знаю. -- Как же ты мне говорил, что ни во что женино не входишь? -- В другое не вхожу. А это... ничего. От скуки -- можно. Да и жена вкусу моему верит. Я ж и торговаться лих. Полозов начинал говорить отрывисто; он уже устал. -- И очень жена твоя богата? -- Богата-то богата. Только больше для себя. -- Однако, кажется, и ты пожаловаться не можешь? -- На то я муж. Еще бы мне не пользоваться! И полезный же я ей человек! Ей со мной -- лафа! Я -- удобный! Полозов утер лицо фуляром и тяжело фукнул: "Пощади, дескать; не заставляй еще произносить слова. Видишь, как оно мне трудно". Санин оставил его в покое -- и снова погрузился в размышления. Гостиница в Висбадене, перед которой остановилась карета, уже прямо смахивала на дворец. Колокольчики немедленно зазвонили в ее недрах, поднялась суетня и беготня; благообразные люди в черных фраках запрыгали у главного входа; залитый золотом швейцар с размаху отворил дверцы кареты. Как некий триумфатор высадился Полозов и начал подниматься по устланной коврами и благовонной лестнице. К нему подлетел человек, тоже отлично одетый, но с русским лицом -- его камердинер. Полозов заметил ему, что впредь будет всегда брать его с собою, ибо, накануне, во Франкфурте, его, Полозова, оставили на ночь без теплой воды! Камердинер изобразил ужас на лице -- и, проворно наклонясь, снял с барина калоши. -- Марья Николаевна дома? -- спросил Полозов. -- Дома-с. Изволят одеваться. У графини Ласунской изволят обедать. -- А! у этой!.. Стой! Там вещи в карете, все вынь сам и внеси. А ты, Дмитрий Павлович, -- прибавил Полозов, -- возьми себе комнату да через три четверти часа и приходи. Пообедаем вместе. Полозов поплыл дальше, а Санин спросил себе номер попроще -- и, приведя туалет свой в порядок да отдохнув немножко, отправился в громадный апартамент, занимаемый его светлостью (Durсhlаuсht) князем фон Полозоф. Он застал этого "князя" восседающим на роскошнейшем бархатном кресле посреди великолепнейшего салона. Флегматический приятель Санина успел уже ванну взять и облачиться в богатейший атласный шлафрок; на голову он надел малиновую феску. Санин приблизился к нему и некоторое время рассматривал его. Полозов сидел неподвижно, как идол; даже лица в его сторону не повернул, даже бровью не повел, звука не издал. Зрелище было поистине величественное! Полюбовавшись им минуты с две, Санин хотел было заговорить, нарушить эту священную тишину -- как вдруг дверь из соседней комнаты растворилась и на пороге появилась молодая, красивая дама в белом шелковом платье, с черными кружевами, в бриллиантах на руках и на шее -- сама Марья Николаевна Полозова. Ее густые русые волосы падали с обеих сторон головы -- заплетенными, но не подобранными косами.