Мама,я твои глаза забыла

Мама, я твои глаза забыла,Мама, я твой голос не узнаю.Ты меня уже похоронила,Но живая я еще. Живая!Не поверь ты, руки опуская,В мою смерть осеннею порою.Не нашла меня ты. Но искала.Не поверь, что нет меня с тобою.Мама, береги свою надежду,Без нее несвет наступит в жизни.Я вернусь, пусть не такой, как прежде.Я вернусь, став ласковей и ближе.Береги свои святые слезы.Я не стою ни единой капли.Помни, что над нами те же звездыИ небесной выси синей лапы.Мама, дорожи мгновеньем каждым,Ведь успеть так много тебе надо.Не бывает жизни в жизни дважды,Не бывает света в пустом взгляде.Мама, не отчайся. Умоляю!Ты нужна мне сильной и счастливой.Не в аду я и не в ложе рая.Мое сердце не остановилось.Не поверь, слезами умываясь,Что погибла я от рук злодея.Я вернусь к тебе, я постараюсь.Не вернуться я к тебе не смею.Все годы заточения вера в моё возвращение была крепкой и несгибаемой, и только она помогла мне не сойти с ума и выдержать самую великую потерю – собственную свободу. Моей целью стало вернуться к родным, чего бы мне это ни стоило, для того, чтобы в первую очередь, прекратить их мучить невыносимой и горькой безызвестностью, связанную с моим исчезновением.

Однажды мне пришло в голову, что с нашим мучителем может произойти несчастный случай и тогда этот затхлый бетонный мешок навсегда станет для нас последним пристанищем. Мы просто будем медленно и мучительно умирать от голода, от обезвоживания, от недостатка воздуха… Такого конца ни для себя, ни для подруги по несчастью я не хотела. И …начала молиться и за его здоровье, усердно и неистово, так же как за своих близких людей. Только живой Мохов мог однажды сделать ошибку, которая станет нашим пропуском на свободу…

Прошло наше первое лето в заточении. Мохов стал изредка выводить нас к лазу, чтобы мы могли подышать свежим воздухом. На свой пятнадцатый день рождения я попросила его принести мне альбом для рисования и акварель. Мне захотелось иметь свое солнце, небо и землю, пусть не настоящие, но такие же доступные, как и прежде. Иногда, бессонными ночами лежа на жесткой половине кровати, рядом со своей бедной подругой я сочиняла четверостишия, а утром записывала их в тетрадь. К концу заключения у меня накопилось более трёхсот стихотворений. В основном это были посвящения родным, описание природы, редко – лирика про так и не познанную мной любовь:Белый снег кружится надо мной.Я в ночи танцую под луною,Унося куда-то за собойСвоё сердце, ледяное-ледяное.Одинока я в плену разлук,И ворота в рай – не мне открыты.Я хочу коснуться твоих рук,Но не помню троп-путей избитых.Белоснежно-празднично вокруг,Торжествует наше расставанье.Я хочу коснуться твоих губ,Но дорог – большое расстоянье…На колени встану не стыдясь,Мягкой кистью снег покрою краской,Нарисую камни, травы, грязь,Чтоб от жизни не глотать лекарства.Ты кричи и трать запасы сил,Я тебя услышу в непокое,Если нет – заранее прости,Не растает сердце ледяное.Я спасу тебя от смертных дней,Под тобою – пропасть испарится.В суете бесчувственных тенейТы сумеешь жизнью насладиться.Белый снег не сыпется с небес,Я лежу под желтою луною,Выбирая из бесчисленных сердецЛедяное, ледяное, ледяное…Я часто представляла, как буду жить, когда вернусь домой. Как буду радоваться каждому новому дню, счастливым мгновениям, проведенным с близкими людьми, лучам солнца, освещающим мое лицо, снежинкам, падающим с холодного зимнего неба. Я обещала себе больше никогда не расстраивать маму, слушаться папу, не ссориться с сестрой, делать работу по дому, лучше учиться. О, если бы было можно все вернуть назад, если бы было можно…

Беременность Лены подходила к концу. Теперь в каждый приход Мохова мы с еще большей силой просили, умоляли отпустить нас домой, объясняя, что Лене необходима помощь врачей. Но все было напрасно. В один из дней наш мучитель принес мне медицинское пособие по акушерству и гинекологии и сказал:

– Учись, пока время есть, тут все подробно описано, скоро будешь роды принимать. – И, задвинув все засовы, ушел.

Маленькая надежда на то, что в связи с приближением родов Мохов выпустит нас, растаяла, как снежинка на теплой ладони. Нам троим было ясно, что если мы обретем свободу, то он её – потеряет.

Некоторое время у меня еще был внутренний протест, я не хотела открывать эту ужасную книгу. И лишь за пару дней до разрешения беременности Лены, когда стало понятно, что выхода нет, никто не поможет, кроме меня, я взяла ее в руки.