Пролог

Айым

Говорят, любовь живёт недолго. Что она, как пламя — вспыхивает ярко, выжигает всё внутри, а потом гаснет, оставляя после себя только пепел. Мол, невозможно годами любить одного человека — это противоречит природе человеческого сердца. Но моё, похоже, не знает таких правил.

Может быть, я просто родилась с изъяном. Слишком чувствительная. Слишком верная. Слишком настоящая.Или, наоборот, с проклятием — любить так, как будто ты дышишь этим человеком, как будто он не рядом, а внутри тебя, под кожей, в крови.

Жизнь — странная, пугающая и прекрасная вещь. Она умеет обнимать, а потом душить. Дарить и тут же забирать. Ласково целовать утром и швырять об стену ночью. Я не обвиняю её. Я с ней в сговоре. Мы давно играем в эту игру — кто кого передумает, кто кого переживёт.

Сейчас я сижу на парапете одного из высотных зданий Алматы. Снизу город дышит огнями и шумами, а тут, наверху — почти тишина. Ветер треплет волосы, сигарета почти догорела, и мне только что исполнилось тридцать.

Тридцать. Странное число. Ты вроде ещё молода, но уже уставшая. Уже что-то знаешь, но всё ещё не понимаешь главного. Это возраст, когда ты уже поняла, что принцы не существуют, а если и существуют — они или женаты, или мёртвы внутри. И самое страшное — ты всё ещё способна надеяться.

Пять лет назад я развелась. Просто ушла. Без криков, без громких скандалов. Как уходят те, кто очень долго молчал. Мой муж… Алан… был тем, кто снаружи казался совершенным. Молодой дипломат, умный, уважаемый, с безупречными манерами и ровной спиной. Его называли перспективным. Я — его тенью. Женой, которая должна была восхищаться, ждать и не мешать.

Я любила его. По-настоящему. Словно он был моим продолжением. Его запах, его голос, даже его молчание — я вбирала всё. Мне казалось, что в его глазах я есть, я значу, я важна. Но, кажется, я ошиблась. Или он просто не был создан для любви.

Первое время было красиво. Мы не устраивали пышную свадьбу — он был занят, дипломатия не про сентименты. Но мне хватало его ладони в моей, его шепота на другом конце мира, когда мы говорили из разных стран. Секс был страстным, разговоры глубокими, планы — смелыми. Мы мечтали о доме с панорамными окнами, о детях с его глазами и моими ресницами. Мы верили, что любовь — это достаточно. А потом всё треснуло.

Я не помню точно, когда начались эти трещины. Не было грозы, не было предупреждения. Просто однажды он стал возвращаться домой молча. Его взгляд стал стеклянным, холодным. В теле его будто поселился кто-то другой. И я чувствовала — я теряю его. Но ничего не могла с этим сделать.

А потом... та ночь. Глубокая, беззвёздная. Он вошёл, весь сжатый, будто что-то грызло его изнутри. Я, как всегда, подошла, обняла. И попыталась спросить — что случилось? В ответ — летящая в меня тяжёлая шкатулка. Потом — удар. А затем... тишина. Не та, что в воздухе. Та, что внутри.

Я не знаю, как долго она длилась. Может, секунды. Может, вечность. Когда я открыла глаза, не было ни света, ни звуков. Только боль. Боль, которая расползалась по телу, как яд, тягучий и хищный. Голова раскалывалась. Всё плыло. Мир был где-то за стеклом, тусклый, чужой.

Я лежала у подножия лестницы. Каменные ступени давили на спину, пол подо мной был холодным, как могила. Я не сразу поняла, что именно болит. Всё болело. Каждая клеточка. Но потом пришло осознание.

Живот.

Моё сердце оборвалось в один страшный момент, когда я коснулась живота и не почувствовала ничего. Ни движения. Ни трепета. Ни жизни.

Четыре месяца. Шестнадцать недель. Маленькое сердце. Маленькие пальчики. Наш ребёнок.Наш — с тем, кто только что в порыве злости столкнул меня вниз.

Я закричала. Тихо. Протяжно. Как животное, которое знает, что умирает. Но даже тогда… он не подошёл. Он просто смотрел сверху, как будто я была помехой. Как будто внутри меня не было ничего, кроме бесполезной плоти. Ни ребёнка. Ни души.

До этого было много ударов. Они не начались внезапно — они росли, как опухоль. Сначала — короткие вспышки ярости, потом — оправдания, потом — молчание. Он говорил, что я виновата сама. Что я вызываю. Что я смотрю на других слишком открыто. Что кто-то слишком долго задержал на мне взгляд. Что я слишком мягкая, слишком громкая, слишком… живая.

Каждый раз я надеялась, что это в последний раз. Что если я буду лучше — он снова станет тем, кого я любила. Тем, кто целовал мои пальцы, кто шептал мне на ухо стихи, кто смотрел на меня, как на свет.Но вместо света во мне остались только синяки и трещины.

Я всё ещё хотела близости. Хотела быть рядом. Хотела прикасаться к нему, делиться. Хотела, чтобы он увидел меня — не как женщину, которая мешает его карьере, а как ту, ради кого вообще стоит жить.

Но он не видел.

Он бил — и не смотрел в глаза.Он кричал — и не слышал, как я сжимаюсь в себя.Он придумывал обвинения, чтобы оправдать свою жестокость, и с каждым днём я исчезала всё больше.

И в ту ночь, когда я упала — точнее, когда он сбросил меня — во мне умерло не только то маленькое сердце. Умерла и я. Та, что любила его. Та, что верила.

Больница пахла слишком чисто. Слишком резко. Белизна стен резала глаза, словно издевалась — как будто свет был теперь вне меня.Внутри было пусто.Впервые — буквально.

Я лежала на спине, смотрела в потолок и не плакала. Всё, что могло бы стать слезами, уже выжгло меня изнутри.

Никто не знал. Ни мама. Ни подруги. Ни даже лечащий врач.Я сама так решила. Я же сильная, правда?Сильная молчит. Сильная терпит. Сильная улыбается, когда зашивают душу без наркоза.

О побоях знала только моя кожа.О страхе знал только мой пульс.О крике знало только подушечное пространство между ладонями, когда я зажимала рот, чтобы не разбудить чудовище в соседней комнате.

Мой муж… даже не приехал. Ни в ту ночь, ни утром. Ни потом.Он не пришёл взглянуть на мёртвую надежду. Не посмотрел, что осталось от нашей мечты.Наверное, это был его финальный удар — холодный, молчаливый, невидимый.

Я пролежала так весь день.Потом вечер.И когда ночь снова упала на город — я сломалась. Не громко. Не истерично. Просто взяла телефон.Нашла в контактах одно-единственное имя.Султан.Мой друг. Единственный, кто всегда был рядом, хоть и на расстоянии.

— Алло? — Его голос был тёплым. Настоящим. Он сразу понял, что что-то не так. — Айым?— Просто… забери меня, пожалуйста. — Я не сказала «спаси». Не сказала «я больше не могу». Но он понял.— Где ты?— Больница. Я вышла из палаты. Жду у выхода. Не спрашивай… Просто забери.

Я не знала, что было слышно в моём голосе.Но, наверное, всё.

Через тридцать минут я уже сидела в его машине. В простом чёрном пальто, которое кто-то из медсестёр дал мне на выходе. Без документов. Без сумки. Без прошлого.

— Ты не обязана говорить. — Султан смотрел на дорогу, но я чувствовала, как его сердце дрожит.— Он убил нашего ребёнка. — Мой голос был чужим. Ровным. Как будто я читала сводку новостей.Султан резко выдохнул, но промолчал.

Я отвернулась к окну. Город казался красивым. Всё ещё живым. Всё ещё моим.Я больше не принадлежала ему.Я больше не была его собственностью.Я вышла за пределы дома, который был моим роскошным, позолоченным адом.И впервые — могла дышать.

Султан всегда был рядом.С первого курса.С первой бесконечной репетиции, когда я расплакалась прямо на сцене, потому что не смогла сыграть страсть — и он подошёл, сел рядом и тихо сказал:— Играть страсть — глупо. Надо быть ею.

С тех пор мы были неразлучны. Нас называли «сцена и свет». Я — немного сумасшедшая, слишком чувствительная и острая. Он — яркий, харизматичный, почти эфемерный.У Султана были длинные крашеные русые волосы, у корней уже виднелись тёмно-коричневые пряди. Он не скрывал этого. Даже подыгрывал.— Это как я сам: половина свет, половина тень, — смеялся он, поправляя волосы и заправляя за ухо ту самую прядь, где поблёскивала маленькая серьга.

Он был красив. Смуглая кожа, тёплые карие глаза, точёные черты лица. На его внешность обращали внимание, но сам он к этому относился с иронией.— Все думают, что я влюблён в себя. А я просто умею любить того, кто рядом. Когда он рядом.

Он не скрывал, что гей. И не выставлял это напоказ. Он просто был собой.Свободным. Честным. Тонким.

Мы учились вместе. Спали друг у друга в общежитии, ели лапшу с одной вилки, сидели на крышах и читали вслух Чехова, потом целовались в лоб и говорили:— Ну слава Богу, что мы не любим друг друга. Мы бы сгорели к чёртовой матери.

А потом я вышла замуж.И пропала.Не потому, что хотела. А потому что была отрезана. Дом, в котором я жила с Аланом, был клеткой, обитой бархатом. Мне не разрешалось гулять одной. Мой телефон проверяли. Мои соцсети были под контролем. Даже макияж он выбирал мне сам.— У тебя слишком яркие губы. Ты что, хочешь, чтобы на тебя пялились?— Волосы распущены? Не у нас дома.— Ты что, опять переписываешься со своим дружком-педиком?

Я молчала. И исчезала всё глубже.

Султан писал.Звонил.Скидывал мемы, которые были «только для своих». Но я не отвечала.Он знал: что-то не так. Чувствовал.Но не ломился в стены — уважал границы, как всегда. Хотя внутри его рвало на части.

И вот теперь я снова была рядом.Сломанная. Худая. Смотрящая сквозь стекло.

Когда он увидел меня у выхода из больницы — он не сказал ни слова. Только обнял. Долго. Так, как будто обнимает человека, которого вернуло с того света.И я почувствовала: я вернулась. Пусть пока едва дышу.Но я здесь.А он — всегда был здесь.

Сигарета догорала в пальцах.Я сидела на парапете, обвивая себя руками, будто холод проникал прямо под кожу.Август тянулся душным ветром, шевелил юбку, колол в глаза дымом.На моём новеньком телефоне — последние поздравления. Вибрация была тихой, деликатной, почти извиняющейся.

«С днюшкой тебя, девочка, ты у нас лучшая»«Любви тебе, улыбок, кайфа и миллион серотонина»«Поздравляю! Не старей, богиня»

Но я знала — никто не приедет.У одной гости из Семея. У другой дети — и няня в отпуске. У третьей — овуляция и невозможность выйти из дома даже на полчаса.У четвёртой семейный выезд за границу, где дети будут впервые видеть Париж.А у пятой — ремонт.Пыль, шпаклёвка, доставка ламината и гипсокартона.

Я сидела и смотрела на город, растекающийся подо мной.Красивый, насыщенный, чужой.

Через два часа — офис.Там будут кофе в автомате, кожаные кресла и вежливые коллеги.Никаких «поздравляем, Айка», только деловые встречи, электронные письма, звонки.Там мне не нужно будет думать о возрасте. О любви. О семье. О потерянной дочери внутри себя.

Я не люблю свой день рождения.С тех пор — нет, не после аварии. Даже не после госпитализации.А с того момента, как после развода мои родители вычеркнули меня из семейного альбома.Словно я выбрала бедность. Позор. Слабость.Словно их интересовали только те полтора миллиона, которые мой муж помог покрыть в тяжёлые годы.Я думала, любовь родителей — безусловна.Наивная.

После развода я стала плохой дочерью.Опозорившей семью.«Почему не потерпела?»«А может, ты сама его довела?»«Раз такая умная — неужели не могла спасти брак?»

Никто не спрашивал, почему я тогда шла по коридору, держа за живот и истекая кровью.Никто не хотел знать, что я держалась из последних сил, только бы не потерять малыша.

Меня обвиняли в разводе.А не его — в том, что я тогда скатилась с лестницы от удара.

Я курила.Досматривала сигарету до фильтра.Вдыхала горечь, будто искала в ней что-то похожее на тепло.Телефон гас.Город гудел.Жизнь продолжалась.

Но не для всех.

Через некоторое время я стояла в своей квартире —в ванной, с мокрыми волосами и острым холодом кафеля под ногами.Зеркало покрыто запотевшими пятнами, словно время само не хочет смотреть на меня.Я смотрю — всё равно.Я уже давно научилась смотреть на себя, не видя ничего.

В спешке я открываю аптечку —таблетки, таблетки, таблетки.Всё то, что должен был бы сделать кто-то за меня — забота, напоминание, тепло —я делаю сама, на автомате, с дрожащими пальцами.На пол падает один блистер.Я подбираю. Мне нельзя терять. Ничего больше нельзя терять.

Булимия.Такое красивое слово, звучащее как имя балерины.На самом деле — это имя палача.Он живёт во мне уже несколько лет,как невидимый сожитель,как крик, который никто не слышит, потому что я его проглатываю.

Сначала это было скрыто.Приступы приходили по вечерам —одиночество, раскаяние, переедание, боль.А потом — всё ускорилось.Теперь даже еда не нужна.Теперь мой организм сам отторгает всё, даже воздух.

Иногда я не ем по три дня.Иногда я пью воду, и даже она — тяжесть.Иногда я просто лежу в темноте, слушая, как в груди шумит пустота.И я боюсь, что однажды не проснусь.И в то же время — не боюсь вовсе.Потому что та часть, что когда-то жила и дышала, умерла ещё тогда…в тот день на лестнице.

А еще — нет месячных.Почти год.Мой организм, как и я, больше не хочет быть женщиной.Он больше не хочет быть матерью, потому что уже однажды не смог.

Меня нельзя винить — говорят, булимия бывает от желания контроля.Но я никогда ничего не контролировала.Мною управляли — мужчины, страх, ожидания, чужие голоса, чужие взгляды.А теперь — этой болью управляю я.

Я смотрю в зеркало.Глаза как два забытых фонаря на опустевшей улице.Слегка опухшие веки, тени под глазами, слишком острые ключицы.Я больше не женщина, я — призрак себя.

Но я всё равно живу.Мой внутренний ребёнок ещё где-то шепчет: «Ты заслуживаешь любви».И я слушаю.Не верю — но слушаю.

Я выхожу из дома, медленно прикрывая за собой тяжёлую деревянную дверь, оставляя внутри тишину и лёгкий запах утреннего кофе, который так и остался нетронутым на столе. Воздух на улице уже не такой свежий — он несёт на себе дыхание большого города: чуть пыльный, с примесью выхлопов, но всё же с ноткой той ранней прохлады, которая ещё цепляется за последние минуты утра.

Я подхожу к своей машине. Отражение в её лакированной поверхности смотрит на меня с усталостью, которую я прячу под аккуратным макияжем и прямой спиной. Открываю дверцу. В салоне пахнет кожей и лёгким, почти незаметным ароматом духов, которыми я пользовалась вчера. Сажусь, завожу двигатель, и машина, тихо зарычав, оживает подо мной. Она послушна, как будто знает моё состояние и не хочет шуметь лишний раз.

Я трогаюсь. Город постепенно начинает расцветать движением.Дороги ещё не забиты полностью, но в них уже чувствуется напряжение — словно каждая машина знает, что скоро наступит час-пик, и пытается успеть вырваться вперёд, обогнать, не застрять.Я проезжаю мимо аллеи, где стройные деревья, высокие и серьёзные, выстраиваются как стражи вдоль тротуаров. Листва шелестит от лёгкого ветра, играя с первыми солнечными лучами.

Здания одного за другим проносятся за окнами.Каждое — словно немой свидетель тысяч историй.Вот кафе, в котором мы когда-то сидели вдвоём, с кружками горячего шоколада.Вот тот перекрёсток, на котором я в прошлом году стояла в пробке и вдруг решила уволиться.Город — как живая книга, и каждая его улица — напоминание.

Звуки.Ритмичные щелчки поворотников.Приглушённая музыка из соседней машины.Дальняя сирена скорой, пробирающаяся сквозь плотную ткань шума.

В груди — тишина. Боль не ушла, нет.Но она притупилась.Словно укрыта ватным одеялом времени.В этом странном утреннем покое появилось что-то вроде облегчения.Не настоящее счастье, нет. Но... дыхание стало глубже.Я не плачу. Это уже достижение.

Я сворачиваю к своему офису — высокое стеклянное здание, отражающее свет так, будто в нём живёт само солнце.Паркуюсь у своего места — табличка с моим именем на парковке всегда вызывает странную смесь гордости и одиночества.

Я выхожу, обхожу машину и направляюсь ко входу.Двери открываются бесшумно, пропуская меня внутрь.В холле пусто — только охранник кивает мне молча, как будто тоже знает, что я не настроена на разговоры.Поднимаюсь по лестнице. Лифт я не люблю — слишком тесно, слишком механично.

На моём этаже ещё никого нет.Тишина. Чистая, как вымытая поверхность.Я прохожу по длинному коридору.Под каблуками звонко отзывается мрамор —каждый шаг словно выстукивает мой путь вверх, к самой себе.

В носу начинает щекотать запах дорогого ароматизатора.Я сама его выбрала — что-то древесное, с нотами кедра, сандала и лёгкой ванильной горечи.Он ассоциируется с уверенностью. С тем, кем я стала.

Вот и мой кабинет.Я открываю дверь, вхожу.Сбрасываю пиджак на диван — движения отработаны, быстры, почти автоматичны.И уже хочу направиться к столу, как вдруг…

Останавливаюсь.

На моём столе — букет.Большой, роскошный.Белые лилии, распустившиеся и свежие до дрожи.Как будто их только что поставили.

Я замираю.Потом медленно подхожу.Смотрю на цветы с тревогой — не потому, что они красивые, а потому что они неуместны.Все знали: я ненавижу день рождения.Я запретила своим сотрудникам поздравлять меня.Я вычеркнула этот день из календаря.Я не хочу напоминаний. Ни о прошлом. Ни о потерях. Ни о возрасте.

Но вот он — этот букет.И он здесь не случайно.

Кто?Султан? Нет. Он знает, что я обожгусь, если прикоснусь к воспоминаниям.Он знает, что я могу взорваться, если почувствую, что кто-то нарушил моё пространство.Мои подруги? Вряд ли. Они даже не знают, какие цветы я не выношу.

Коллеги?Их ещё нет. Да и не посмели бы.

Я подхожу к букету.На одной из лилий прикреплена тонкая, почти невидимая бирка.Я медленно разворачиваю её и читаю вслух:

«С днём рождения!»

И всего лишь одна буква.Д.

Мир будто замер в один момент.Словно даже кондиционер перестал гудеть, и воздух сгустился, став тягучим, как мёд.В горле пересохло.Пальцы инстинктивно сжались в кулак.А внутри — огонь.Не вспышка. А медленное, глубокое, плотное пламя, ползущее по позвоночнику, будто кто-то невидимый провёл когтями по моей спине.

Я вглядываюсь в эту надпись, как будто она сейчас заговорит.Мозг отказывается верить.Но тело…Тело уже всё поняло.

Я знаю, чья это буква.Я чувствую это в дрожи бёдер. В напряжении внизу живота. В сладкой боли, расползающейся под рёбрами.

И вот, как будто кто-то включил старую киноплёнку, я проваливаюсь в прошлое —туда, где была не офисная директриса в строгом костюме,а молодая, живая, без страха, без шрамов.С ним.С Димашем.

Он смотрит на меня так близко, что ресницы касаются моих щёк.Губы дрожат от предвкушения, и прежде, чем я осознаю, он уже целует меня.Медленно.Уверенно.Не давая воздуха — будто хочет, чтобы я задохнулась от него.И я действительно задыхаюсь. Не физически —а от желания.

Я вспоминаю, как его ладони — тёплые, крепкие — ложатся на мои бёдра, как он резко притягивает меня ближе,и тогда, не дожидаясь слов, его пальцы скользят под мою юбку, и я чувствую, как сердце стучит где-то между ног.

Его голос, шепчущий в ухо:

«Ты моя. Всегда была...»

Эти слова — будто заклинание.Я вспоминаю, как его ладонь находит мою плоть, нежную, уже влажную от вожделения.Как он двигается уверенно, без сомнений, будто читает меня, как любимую книгу.

В настоящем я резко выдыхаю, открыв глаза.Ощущаю, как между бёдрами становится горячо и влажно.Моё тело предаёт меня — или, наоборот, впервые за долгое время говорит честно.

Я возбуждена.

От одного букета.От одного воспоминания.От одного имени.

Я стою в своём кабинете, взрослая, сильная, с уставшей психикой, с тайнами, болезнями, шрамами.Но внутри меня снова 19.Снова он.Снова я.

Снова — мы.

Голова кружится.Колени будто ватные.И на грани — стон.Глухой, едва слышный, вырвавшийся из груди, прежде чем я успела его проглотить.

И в этот момент я понимаю:всё, что я закопала, всё, что убеждала себя забыть, всё, что уничтожала годами —ожило.С одного букета.С одной буквы.

Он вернулся.А я…Я не знаю — рада ли я, или только теперь начинаю по-настоящему бояться.