Письмо Л.Г

Дорогая Лариса Григорьевна!

Еще более двух лет назад хотелось мне написать идеальное письмо идеальному (потому что любимому) школьному Учителю, т.е. Вам. Но оказалось, что такое письмо написать невозможно. Как я ни пытался подобрать правильный тон и стиль, выкорчевывать все скучное, убирать фальшивые нотки, добираться до истины своих чувств, – а все безнадежно рассыпáлось. Я только открывал рот, чтобы сказать нечто дорогое, живое и искреннее, как тут же попадал в какое-то силовое поле отношений, где все твои чувства уже определены, твоя роль задана, а твои характеристики должны соответствовать этой роли. Черновик начинался так: «Жизнь учит ценить то, что встречается редко и при этом еще и ценно само по себе...», – а дальше дело не шло. В чем тут дело – я и до сих пор не могу понять. Как говорит мой любимый философ: «Искренность – это искусство, а не намерение»...

(Тут была треть письма, посвященная мучительному поиску правильной формы, слов и т.п., проблеме роли, в которой оказывается ученик, пишущий письмо учителю из своего не совсем удачного настоящего. Само письмо родилось из острого переживания своей неготовности к взрослой жизни, из вопроса: «Что же такое с нами? Может чего-то не дала школа?», из кризиса непонимания куда идти дальше.. После обретения метода взгляда в прошлое эту часть пришлось изъять, ибо непосредственно к самому письму она не относится. Чуть позже добавлю в качестве дополнения для понимания из каких дебрей в голове пришлось выбираться, если найду в черновиках, так как в чистовик письма она не попала)

Я помню второе, поразившее меня в связи со встречей с вами, впечатление (о первом я скажу позже), когда нужно было написать одно из первых домашних сочинений с традиционным для Вас требованием, т.е. изложить свои мысли и чувства, свое мнение по поводу прочитанного произведения. Я взялся за дело всерьез, произведение прочитал и попросил родителей на два часа закрыть меня на балконе (это было в первый и последний раз!), чтобы ничто не помешало мне сосредоточиться и изложить свое мнение. Во время своего заточения я очень старался, упорно ломал голову и... что бы вы думали? Через два часа я вышел раздосадованный и обескураженный, совершенно несчастный и убитый горем – тетрадь была абсолютно пуста, я не написал ни строчки! Я спрашивал себя: почему? – и увидел в этом свое невежество и глупость, и, наверное, именно после этого случая стал читать книги несколько иначе.

Это характеристика того, чему я у Вас учился. Но неужели же меня, ученика советской школы, до 10-го класса никто не учил самостоятельно мыслить и чувствовать? Возможно, пытались, но никто не придавал этому такого огромного значения и не имел столько убежденности в необходимости самостоятельно мыслить и чувствовать, и никто этого так не поощрял как Вы.

Разве этого мало?!

До Вас я был сереньким, средним и довольно вялым учеником, мало читал. Даже не могу вспомнить, чем, кроме играния во дворе в футбол и баскетбол, рисования на уроках комиксов, посещения занятий по у-шу, я занимался. До 10-го класса было нормальное животное детство.

Со встречи с Вами начался другой, новый период моей жизни. То, что было до Вас, было по-своему интересно, но поблекло, так как с Вашей помощью я стал переходить из природного состояния в человеческое.

А Вам в этом помогла История.

Это было время литературной эйфории (эйфория была всеобъемлющая, но меня интересует только литературная ее часть). Весь период можно ограничить 1988-92 годами. Все ранее запрещенное печаталось в «Новом мире», других журналах, выходило отдельными изданиями. Время небывалого энтузиазма любителей серьезной литературы, она открывала нашу историю. Такого значения литература и все, что с ней связано, не имела ни до, ни после этого периода. А мы оказались в эпицентре. И не важно, что эта яркая вспышка была не рассветом, а предсмертной агонией, - суть в том, что она была.

Кстати, этот исторический пассаж больше призван хоть сколечко объяснить мне тот Ваш энтузиазм, с которым Вы с нами "возились", и которому я всегда удивлялся. Мне же больше нравилась не эта, всплывшая литература, в основном разоблачительного характера, обусловившего ее быструю смерть, а литература классическая, с которой и началось мое с Вами знакомство.

Еще летом, перед 10-м классом, я тоже не оказался в стороне от литературных последствий того, что называли "перестройкой", о чем-то там слышал и с какими-то авторами думал, что стоит познакомиться.

И вот, – а это и есть первое впечатление – первый вводный урок по русской литературе 10-го класса. Сборный класс, много незнакомых лиц, новая учительница. В самом начале урока Вы говорите... Возможно, дело было так: Вы спрашиваете: «Как вы думаете, что мы будем изучать? Что бы вы хотели предложить?» – все молчат. Пауза. Меня так и подмывает сказать что-нибудь вроде: «Солженицын!» - но я тоже молчу. Из-за робости. Никто так ничего и не предложил. Вы и говорите: «Солженицын!». (Оп-па!)... Я абсолютно уверен, что было не совсем так или совсем не так. Возможно, Вы рассказывали о своем методе обучения: о системе оценок «5 или 2», о театре и обязательных театральных постановках, о сочинениях, где нужно излагать свои мысли и чувства, о том, что учебник по русской литературе надо забросить подальше и т.п., - возможно обо всем об этом Вы говорили, иначе чем же объяснить тот факт, что я пó уши влюбился во всю русскую литературу, вместе взятую, с самого первого урока?!

Этого я не осознавал, а, просто, чему-то безумно-сдержанно радовался и понял, чего мне не хватало в жизни.

А уж совсем я попал в плен, когда Вы меня выделили, оценили и признали. Вы оценили и признали меня в том, что я бы сейчас назвал стремлением к ясности ума и глубине сердца, или хотя бы только стремлением "врать по-своему", не надеясь на безошибочность и безгрешность. Теперь я вижу, что больше всего благодарен Вам именно за то, что Вы меня Признали и за то, что Вы были в этом Первой. (Может быть, это и слишком банально!) К своему удивлению я обнаружил, что иногда для того, чтобы быть "первым" и "лучшим", достаточно говорить о том, что любишь, и быть в этом самим собой. Для меня это было новым ощущением, и, преодолевая свои робость и скованность, ведомый светом Вашего признания, я стал "размораживаться", учился быть самим собой, т.е. преследовать открывшиеся мне новые цели и желания, которые я признал своими. Мне было интересно жить и учиться, я стал почти примерным учеником: старался читать все, в том числе и дополнительную литературу, прилежно смотрел интервью Урмаса Отта с Д.С. Лихачевым, купил «Разум сердца», ходил в театры, не отказывался и участвовал в театральных школьных постановках (а это стоило мне больших волнений). Способность быть учеником – до Вас за мной не водилось такого качества.

И совсем не страшно, что декламировали мы стихи, пыжась, пытаясь чувствовать, но почти не чувствуя их, что пьесы в театрах были, как правило, сомнительного качества (верно, хорошая пьеса – это такая же редкость, как и хорошая книга), а приглашаемые Вами интересные личности на поверку оказывались не столь уж и интересными (если учитель любимый, то все остальные обязательно оказываются скучнее его, в чем есть один плюс: сознание этого еще больше прибавляет достоинств учителю)...

Я жил именно тем, что Вы нам давали, и что от нас требовали: нужно было успеть прочитать что-то совершенно необъятное (например, «Братья Карамазовы» – к понедельнику!), оставаться после уроков на очередной зачет или на репетицию, что-то срочно дописывать или допридумывать. А еще, если добавить то, что я приобрел того, кого называют "лучшим другом", что у меня появилась любовь к самой серьезной и интересной, из современной мне, музыке, что я учился играть на гитаре, что в школе тогда был целый ряд интересных преподавателей, которые, казалось, заразились Вашей к нам любовью и как бы дополняя Вас создавали общую радужную тональность и то, что я все время находился в состоянии какой-то перманентной влюбленности, то можно понять, что я был совершенно занят всем этим и не замечал себя.

Не замечал и проходивших на глазах исторических изменений (мне уже кажется, что всегда так было: разрушение империй, смена одних потрясений другими, очереди, талоны, инфляции, обнищания, экономические кризисы), не замечал и окружавшего меня быта. Вернее, все это было "замечено", переживалось и т.д., а вот в сердце, почему-то, остались совсем не быт и не исторические потрясения.

Но были вещи, действительно немного омрачавшие общую картину.

Чарльз Диккенс где-то сказал, что самые трусливые и недостойные поступки мы совершаем с оглядкой на тех, кого ни в грош не ставим. В детстве я был малость трусливым ребенком, а стал замечать это лет с двенадцати. Собственные трусливые поступки – такое не забывается никогда. Но здесь я хочу сказать не о совершении недостойных поступков, а о не совершении достойных.

Ребенку очень важно мнение ровесников, и это часто является обстоятельством, сдерживающим его развитие. Попав под Ваше влияние, делая и говоря о том, что любил, пытаясь быть в этом самим собой и моментами по-настоящему развиваясь я, при этом, упал во мнении некоторых из своих сверстников. Я всегда любил то, что называют "двором" и "компанией", а тут вдруг увидел, что стал равнодушен к кругу их интересов, потому и выпал из прежних "компаний" и "дворов", чему огорчался. (Порочный круг: и людей любишь все так же, но и понимаешь, что не можешь разделить с ними их интересы, не можешь смеяться их смехом, видишь, что если будешь с ними самим собой, то обречешь себя на насмешки и презрение; а, ведь, все равно их любишь, идиотов!)

Благо, что взамен я заслужил Ваше уважение и сейчас об этом не жалею. (К тому же и некоторые девочки стали смотреть на меня с несколько большей симпатией.) А жалею я только о том, что и тогда не мог быть вполне самим собой, трỳсил и слишком часто смотрел на себя со стороны.

Второй смущавший меня момент.

Неудовольствие мое, которое я пытаюсь себе объяснить, составляет тот факт, что... (то есть – это сейчас, через почти восемь лет, я на это наткнулся и – сижу, объясняю себе; а тогда это неудовольствие выражалось в появлении какой-то тени в потере восторженности, в поиске пятен на солнце и т.п.)... тот факт, что на второй год учебы у Вас я стал все меньше жить: перестал развивать свое мышление и умение отдавать отчет своим чувствам, - я остановился на достигнутом, уже только "эксплуатировал имеющиеся индивидуальные качества" и заметил, что и некоторые другие делают то же самое. Я почувствовал, что перестал развиваться. (Но почему?)

Вот несколько соображений.

Там, где Вы не стремились быть авторитетом в содержании мыслей и идей, где Вы "не пытались преподносить истину, а учили ее находить самому", где давали детям излагать часто глупые и наивные, но свои мысли, где были только Проводником к "ловцам человеческих душ", - все шло гладко. Но там, где Вам приходилось высказывать свои суждения, в них вкрадывались трагические и меланхолические нотки. И чем дальше, тем больше просматривалась тенденция общей меланхолической тональности самих суждений и выводов. М. Мамардашвили: «Можно быть пессимистом ума и оптимистом воли». У Вас получалось иметь активную волю. Но научиться этому, имея пессимистическое мировоззрение, очень сложно, а уж совсем невозможно, когда личная воля еще не сформирована. И здоровые дети этим трагическим ноткам противились, бежали от них. Мы просто органически не в состоянии принять трагичность жизни, будучи молодыми, счастливыми и только собирающимися жить.

Может, из-за этого произошло некоторое охлаждение? Может быть, дело и в том, что своими суждениями Вы как бы ограничили, определили себя до конца и перестали быть Загадкой? То есть дело не в меланхолии ума, а в том, что дети уже заранее знали, как ответить, чтобы угодить учителю? Что бы ни было, но некоторые из нас стали больше притворяться, подлаживаться под Вас, говорить и писать именно то, что как мы думали, Вы хотели услышать (а сами в то, что говорили, не верили); а Вы доверяли деткам. И раз обманувши и не будучи пойманными, мы злоупотребляли этим доверием, перестали ценить дары, не знали им цену. Мы больше стали не жить, не развиваться, а имитировать жизнь и развитие. Я заметил, что те, что учились у Вас дольше, умели делать это лучше и искуснее. Возможно, в Вашем методе не хватило каких-то механизмов, чтобы противодействовать этому или Вы не шли в своем методе до конца: мы увидели, что «2» все равно когда-нибудь превратится в «5», что заданное Вами сочинение на две страницы можно написать и двумя абзацами и за это не быть наказанным.

Если моя чрезмерная требовательность к прошлому уже становится похожей на брюзжание, то простите мне это, потому что мне очень хочется, чтобы Вы были уж совсем идеальным учителем.

(Для практических же целей – написания экзаменационных сочинений по русской литературе при поступлении в ВУЗы – того, чему мы у Вас научились, для многих Ваших учеников хватило на то, чтобы превратить экзамены в приятное времяпрепровождение. А интеллектуального багажа хватило на то, чтобы вызывать удивление вузовских преподавателей по эстетике, этике, философии, искусствоведению, культурологии и т.п.)

...Сначала я увлекся идеализацией Вашего образа, а потом начал навешивать на Вас всех собак (вот она – благодарность!), и вижу, что упустил из виду совершенно очевидную вещь. Стоит только сравнить литературу, которую мы изучали в 10-м классе с той, что была в 11-м, как все становиться на свои места. После Л. Толстого, Ф. Достоевского, А. Чехова мы перешли к литературе, которую можно разделить на три группы и увидеть, в чем суть дела.

- Поэзия «Серебряного века».

Какой нормальный школьник может по-настоящему воспринимать "чужую" поэзию? Я абсолютно уверен, что поэзия может быть только "своей". Поэзия – это то, чем дышат, с чем живут, что повторяют и шепчут себе под нос сотни раз, как бы пробуя ее на вкус, и каждый раз умиляясь и устанавливая в своей душе особый порядок. Но такой может быть только "своя" поэзия (или то, в чем присутствует нерв поэзии). А что "повторял" и "пришептывал" я в 11-м классе? – тексты песен Б. Гребенщикова, А. Григоряна, Ю. Шевчука и других. Форма любви одна и та же. Но из-за того, что первая любовь к тому, в чем есть этот особый "нерв поэзии", завязалась на этом, а не на том, вся остальная "якобы" поэзия становится чужой. И так же поэзия «Серебряного века» уже воспринималась мной только в качестве прививки хорошего вкуса и любопытного опыта чужого чувствования.

- Просоветская литература.

К этой категории произведений у Вас не было даже симпатии, и мы сами либо не читали их вовсе, либо, чувствуя особый "советский" душок, не любя эту литературу, только упражнялись в толерантности и экономили слюну.

- Разоблачительная литература.

Философы говорят, что страсть к разоблачительству снижает качество мысли. Но дело даже и не в этом. В советскую эпоху было очень много действительно страшных вещей, но несмотря на это, в литературе и около нее были люди, которые не разрушали, а пытались заниматься культурным строительством, воспроизводством культуры: Набоков, Окуджава, Битов, были и другие.

Но мы изучали Бунина, Замятина, Платонова, Солженицына и исследователя уголовников Шукшина: тех, кто описывал и разоблачал ужас и смрад действительности (а их главные, "программные" произведения были именно об этом). Всепроникающая и всеразрушающая правда имеет особую прелесть, сметая на своем пути ложные ценности, приносит минутное удовлетворение, но при этом, если у нее нет культуростроительных качеств, оставляет человека... с опустошенной душой.

Творцы недоступной для нас поэзии периода «Серебряного века» пережили в основном ужасную судьбу: самоубийцы Цветаева, Есенин, Маяковский (пусть даже и жертва убийства, что не меняет дела), расстрелянный Гумилев, ссыльный и покушавшийся на самоубийство Мандельштам, "мать скорби" Ахматова. У других литераторов судьба не лучше: упрятанный в психушку Куприн, брызжущий слюной Бунин, дворник Платонов, трагикомический Горький со своим «А был ли мальчик?», затравленный Булгаков, обитатель и исследователь ГУЛАГа Солженицын, - что в их судьбе светлого и оптимистического?

После русской классики литература советского периода была явно мелковата. В 10-м классе нужно было написать около пятидесяти сочинений, а в 11-м – только чуть больше двадцати. Потому что почти не о чем было говорить?! Даже такие, более-менее культуровоспроизводящие произведения, как «Двенадцать стульев» (на фоне других) и «Мастер и Маргарита» были перенесены для изучения в 10-й класс.

Почти вся литература 11-го класса так же, как и биографии ее создателей, мысли рождала не самые радужные. И почему бы и не поговорить о трагическом.. Были и светлые пятна, но они не нарушали, а больше подчеркивали общую трагическую окраску.

Проблема была не в Вашем методе, думаю я сейчас, а в той литературе, которую мы проходили в последний год обучения в школе.

Мне хочется дать Вам определение.

У меня есть много определений, но они как-то не объясняют чего-то главного. Я говорю: «Любимый Учитель», «Проводник к ловцам человеческих душ», «Первый духовный учитель». Можно сказать о «Феномене Родной души» или о «Встрече со Своими». Но этого мало или это не то.

Вы говорили: «В любом деле, которым вы будете заниматься, нужно быть профессионалом, иначе заниматься им не стоит вообще». Я же скажу на первый взгляд парадоксальную вещь о Вас. Вы привносили в свою работу много личного, а потому и н е б ы л и до конца профессионалом и именно в этом было Ваше самое главное и драгоценное достоинство! Именно за это Вас любили и Вам благодарны.

Вы были лучшим учителем в школе, потому что для нас были бόльшим, чем школьный учитель. Нельзя требовать от обычного школьного учителя того, что давали нам Вы – такой бескорыстной душевной самоотверженности (а Вы своей душой очень много на нас потратились)...

...Энтузиазм; самоотверженность; любовь к своему предмету (любовь, которой хочется поделиться); бездна потраченного времени и сил; оригинальный метод преподавания; «помощь Истории» (литературный бум); любовь к своим ученикам – «Посмотрите, какие замечательные дети!»...

...Я вот что подумал – вся соль в том, что м ы и б ы л и т о г д а В а ш е й ж и з н ь ю, а Вы не боялись быть в этом собой! Если т а к посмотреть, то многое проясняется, становится на свои места. А профессионализм и педагогический метод становятся только функцией и формой осуществления жизни; они – не главное и иногда могут быть принесены в жертву. «Мы, в каком-то смысле, и были тогда Вашей жизнью, Вы слишком близко к сердцу нас принимали». Остается добавить непроницаемый нравственный элемент (творение добра), еще пару штрихов и моя схема-объяснение оживает и работает – я хоть что-то в Вас понимаю. (А если совсем-совсем строго, то в сущности, как человека я Вас почти не знаю, а берусь судить о мотивах Ваших поступков!) Наверное мне просто почему-то очень хочется, чтобы и мы у Вас были единственными, в своем роде, конечно)...

Одно из последних моих впечатлений связано с заключительным уроком по русской литературе. Он проводился совместно с параллельным классом (где литературу читал другой преподаватель), в присутствии еще нескольких учителей и с разыгрыванием небольшой сценки из изучаемого произведения. Урок был посвящен повести В. Быкова «Сотников».

Впечатление касается того, что я, уже вроде бы «размороженный» и поднаторевший в высказывании своего мнения, не боявшийся этого делать, п р о м о л ч а л. Я промолчал, хотя у меня было, что сказать, и я чувствовал, что это было намного глубже и точнее всего того, что говорили другие. Мне даже казалось, что из всех присутствовавших (тех, кто читал повесть) я был единственным, кто прочитал ее по-настоящему, полюбил и понял ее смысл. Хотел сказать после всех – и не сказал.

Когда Вы, подытоживая урок, сказали, в основном, именно то, что лежало у меня на душе, и что о повести думал я, то такая горечь и обида меня взяла! В чем здесь дело? Конечно же, и в том, что я упустил момент показать тем преподавателям, которые не особенно меня ценили, какой я на самом деле хороший, показать, в чем я разбираюсь, чтоб узнали и признали меня в том, в чем я действительно хорош. Это тоже было, но я промолчал, именно потому, что видел в себе только вот это мелкое эгоистическое тщеславие. Наверное, я думал, что проявляю благородство, не идя на поводу у этого желания выделиться, желания встать и блестяще ответить. И огорчение мое тогда касалось только потерянной не часто выпадающей возможности всех собою удивить. Но это тогда, а сейчас я вижу, что вместо того, чтобы упрекать себя за минутное огорчение своего самолюбия, нужно было упрекнуть себя совсем в другом.

Я могу провести интересную символическую параллель. Своим молчанием, когда нужно было говорить, я как бы продублировал поступок (и его причины) отрицательного персонажа повести «Сотников», только в другой и, может быть, более мелкой ситуации. Я, по сути, своего любимого учителя п р е д а л! и предал потому, что, как и вышеупомянутый персонаж, не смог определить ситуацию как такую, которая требует чести, не смог вовремя понять, что в данной ситуации является честью, а что предательством. Тот персонаж был не из трусливых и справедливо считал, что может быть храбрым, когда это нужно, но ему не хватило духовной развитости, практики душевного труда и развитого мышления, чтобы, когда жизнь предложила более сложную ситуацию, определить ее как такую, где и нужно проявить храбрость и честь. До него вовремя не дошло, что вот сейчас через одно мгновение то, что он сделает, и будет предательством. Но он не трус. То, что кажется трусостью, на самом деле явилось последствием отсутствия хорошо развитых "духовных органов". Я тогда тоже имел уже самомнение, считая себя развитым и чего-то достигшим, но, когда это нужно было, не смог увидеть то, что этот урок собой представлял: урок-итог, урок-оценка (уже не нас и не нам, а преподавателям), показывающий кто кого и чему научил, и какой преподаватель чего стоит. И ученикам нужно в таких случаях не поддаваться голосу самолюбия или бороться с ним, не собой заниматься, решая отвечать или нет, а с д е л а т ь в с е,  ч т о б ы  б ы т ь   л у ч ш и м и, так как не мы оцениваемся на таких уроках, а наши учителя. И наши блестящие ответы на последних уроках являются блестящей оценкой не нам, а нашим любимым учителям, а значит и формой своевременной и уместной благодарности.

Всего этого я тогда не понял...

Оглядываясь назад, я, со смешанным чувством, вынужден признать, что до сегодняшнего дня эти два года были самыми счастливыми во всей моей жизни. Ничего более радостного, мучительного и вдохновенного у меня не было ни до ни после.

Правда в подобных признаниях что-то смущает. Как-то неловко. Неловко говорить о школе так, как будто в ней люди просто хорошо и приятно проводят время, влюбляются, играют, общаются, а потом расходятся насовсем, и никто никому ничего не должен, никто никого ничему не учил, и ничего не остается кроме этого эгоистического: «Ах! Самые счастливые годы!». Будто в школе заботятся только о том, чтобы дети были счастливы.

Может быть истина в том, что их "счастливость" – это, просто, не самое главное и не самое ценное в них...

...Что еще?...

...Во мне есть сознание того, что что-то, напрямую связанное с 15-16–летием для меня закончилось, а то, что начинается, требует от меня отдать свои долги; что-то совсем другое стоит на пороге и ждет.

Сейчас Вы ценны и дороги мне тем, что живете в моей памяти (являясь точкой отсчета, определившей и связанной почти со всеми интересами и желаниями, которые я преследовал в эти годы). Этому способствуют и две общие тетради по русской литературе, которые я храню, как самое дорогое из того времени, как полноценную часть моей личной (собственной) Истории, потому что они своей открытостью и искренностью, своим трогательным первым опытом бытия себя в качестве духовного существа, подобны Личному Дневнику.

Вот, пожалуй, и всё.

  Я желаю Вам в том деле, которымВы занимаетесь (каким бы оно ни было),оставаться такой же живой и светлой,какой были для нас!

декабрь 1999 г.

С любовью и уважением

Навсегда Ваш ученик Владимир У****

(10класс;1992г. выпуска; СШ № ***)