Пандемониум

Дети боялись даже ненавидеть её, но очень глубоко в душе таили ненависть к её тихому гнусавому голосу, никогда не менявшейся тёмно-зелёной юбке, ажурной белоснежной блузе и растянутому коричневому кардигану, который, кажется, носили все её предки.

В классе стояла мёртвая тишина, иногда нарушаемая недовольным чирканьем ручки. Это всегда значило одно – учительница снова не в духе.

Щуплый мальчишка осмелился громко кашлянуть, и тогда вздрогнули все. Строгие голубые глаза Габриэллы уставились на него в ожидании извинений или объяснений. Запрещалось отвлекать её и детей.

– П-п-простите, мисс Хейвуд.

– Тебе нужна порка, мальчик, – пренебрежительно сказала она, и губа её с рефлекторным отвращением дёрнулась.

Габриэлле нравилось возвращаться с любимой работы. В пути она намеренно шла только по сухим листьям, рассыпанным по вытоптанной дорожке, прислушивалась к шелесту золотистого кукурузного поля, напоминающего шум морского прибоя, и вдыхала дождливую свежесть. Эти десять минут на природе в единении с собой она называла «нерадением», и каждый раз представляла, как её маленький ребяческий бунт превращается в апокалиптическую катастрофу.

Как бы ни был сладок мёд, змеи давно искусали всё её тело и впрыснули внутрь медленно убивающий яд.

Габриэллу до нервных тиков раздражало, как громко и протяжно скрипела входная дверь. Для её матери этот звук был подобен призыву – она тут же оказывалась рядом, помогала раздеться и, не давая отдышаться, усаживала за стол, расспрашивая в мельчайших подробностях о прошедшем дне. Одним своим взглядом она забиралась под кожу, погружалась глубже и небрежно копалась во внутренностях. Невозможно было от неё что-либо утаить.

– Неряха! – прохрипела мама, разворачивая Габриэллу. – Как можно быть такой дурочкой?!

Дрожащие руки, покрытые старческими пятнами, расчёсывали золотистые волосы и с удивительной силой стягивали их в косу – прядь за прядью.

– Женщина должна носить аккуратную причёску. Хочешь прослыть распутницей? Эй, повернись ко мне. Смотри на меня!

Обиду и унижение чувствовала Габриэлла, поднимая взгляд. Нерадение... И вдруг она сказала то, на что никогда бы не решилась.

– Я хочу стать голубой осенью – нежной и желанной меланхолией. Когда же ты отпустишь меня?

– Что ты такое болтаешь?!

Хлёсткая пощёчина, и мир перед глазами Габриэллы закружился. Она отшатнулась и приложила ладонь к горящей щеке, но мать ударила и по руке.

– Пусть поболит, будешь знать, как мечтать о грехах. К нам перевели нового священника. Я была на его проповеди утром. Сам Господь говорит его устами. Тебе нужно исповедаться у него, соберись.

– Я должна... сейчас? Но...

– Сию минуту, – прошипела мать.

Габриэлла быстрым шагом добралась до церкви, и войдя внутрь, поражённо замерла, неуверенно осматриваясь. Пахло землёй, жжёными листьями и отдалённо – ладаном. Раньше было иначе. Изменились освещение, атмосфера и даже дух этого места стал иным. Здесь властвовал мрак.

Соседка после исповеди спешно поплелась к выходу.

Церковь пустовала, а значит, настала очередь Габриэллы. Она приблизилась к исповедальне и опустилась на колени, больно стукнувшись о дерево. За решёткой было видно лёгкое движение головы и блеск чёток.

– Добрый день, дитя Божье. Можете называть меня отец Джозеф. Расскажите, что вас тяготит.

Габриэлла молчаливо улыбнулась. Его голос звучал как убаюкивающая колыбельная, как пение ангельского хора, сопровождаемое взмахами мягких крыльев.

– Благословите меня, отец, ибо я, Габриэлла Хейвуд, страшно согрешила.

– Я вас слушаю.

– Я не помню, сколько времени прошло с моей последней исповеди, но чувство, будто каждый мой день начинается с неё, а заканчивается грехом. Хочу, чтобы сегодня вы меня поддержали. Вы готовы к потрясению? У меня чёрная душа. Я уверена, она не подлежит исцелению.

– Нет души, которую Господь не смог бы исцелить. Пока вы говорите со мной, вы уже ищете Его милосердия. Не бойтесь быть искренней, я здесь, чтобы направить вас.

Габриэлла тяжело вздохнула.

– Мои родители воспитывали меня в суровой среде...

В безмолвной тёплой церкви, наедине с божьим посланником и своими воспоминаниями, воцарилась особая интимность.

«Будь я со священником лицом к лицу, он бы непременно взял меня за руку и утешил», – подумала она.

– Я не могу выпутаться из сетей своей матери. Мне пошёл уже четвёртый десяток, а она всё ещё прибегает к экзекуции. Разъясните, отец, почему моя мама так набожна, но вместе с тем бесчувственная и жестокая?

– Моя дорогая, мы не разделяем людей на плохих и хороших. Все совершают грехи, и каждый будет отвечать перед Богом. Даже я не чужд греха. Бывает, что человек внешне набожен, но сердце его холодно. Только вера помогает нам любить ближних и исправляться.

– Вера не помогла мне полюбить семью, – виновато прошептала Габриэлла. – Она не помогла мне полюбить себя. Вы... вы даже не знаете, как сильно ошибаетесь! Не знаете, слышите?!

Пальцы Габриэллы врезались в решётчатое окошко, словно желая схватить неправого за воротник.

– Она глупая женщина... Вышла замуж за чудовище! Его не стало сразу, как мне исполнилось шестнадцать, но жаль, что не раньше. Очень жаль... Надеюсь, он там, где ему самое место – в аду!

– Не нам судить, где пребывают души, а Господу.

Она покачала головой в знак несогласия.

– Я всё детство и юность выносила его надругательства. Каждую ночь он возвращается ко мне в кошмарах в обличии самого Дьявола с... с рогами! И от него так, так дурно пахнет! Я сражаюсь с ним, отец Джозеф, клянусь! Не даю собой завладеть! Ох, я только начала рассказывать, а вы, наверное, уже в ужасе? Простите! Простите...

– Продолжайте, – сдержанно отвечает священник.

– Когда-то я верила, что мне приятно внимание отца. Он одаривал меня комплиментами, хвалил за послушание и молчание. Если бы мама узнала, что бы она сделала? Я размышляла об этом денно и нощно и пришла к выводу, что она бы его убила. Но не чтобы защитить меня, а из ревности. Тогда мне этого очень не хотелось, ведь исчезнет единственный человек, который любит меня.

Отец умер. Слёзы? Душевные муки? Не-е-ет. Ничего из этого. Я была опустошена. Пытаясь найти корень проблемы, я поняла, что он сволочь. Ха-ха! Я не знала другой жизни, поэтому его интерес выглядел совершенно нормальным! Та маленькая девочка исказила все ужасающие воспоминания. Прошли годы, прежде чем я восстановила их. Фиолетовые синяки, режущая боль, кровь на бёдрах, волосатое пузо на моих ягодицах... Первое время меня даже тошнило от точных картинок перед глазами.

Габриэлла уловила приглушённый шёпот: «Я с вами».

– Он... он всегда брал меня сзади, чтобы не видеть собственные черты в моём лице. Я ненавижу его всем своим естеством. Слышали бы вы, как громко от счастья я рыдаю в подушку, когда просыпаюсь после очередного кошмара! Он не утянул меня в бездну, и я осталась жить. Думаю, из-за него я больна.

– Благодарю, что доверились мне. Вы не должны нести такое тяжёлое бремя в одиночку.

Габриэлла затихла. Смахнула слёзы.

– Мой грех... – всхлипнула она. – Стоит какому-то мужчине задержать на мне взгляд, я начинаю испытывать голод и делаю всё возможное, чтобы он возжелал меня. Если бы я могла, обнажилась бы перед ними прямо на улице. Я вижу их по ночам, трогаю себя, но ничего не даёт мне полноценно насытиться. Приходилось быть хитрой. Я уводила женатых мужчин вглубь кукурузных полей и в процессе заставляла смотреть мне в глаза. Только так я ощущала контроль. Знаете, а мама думает, что я целомудренна! Уверена, она мечтала о моём уходе в монастырь, но тогда она бы потеряла надо мной власть. Замкнутый круг...

Габриэлла нервно соскребла пыль с тёмного дерева.

– После каждого соития я обещаю себе, что на этом всё, но без повторения я как разобранный пазл. Даже если мне плохо, я не прекращаю. Ещё меня сводит с ума давняя мечта... Мне нравится голубой цвет – олицетворение ясного неба, и осень – спокойная, хмурая, меланхоличная. Я хочу являться своим избранникам в образе минорной соблазнительницы... Когда-то я восхищалась своей сексуальностью, но больше так не могу. Вдруг мама поймёт? Она определённо что-то подозревает, но считает, что я просто фантазирую... А если жёны догадаются? Что я буду делать? Либо помогите выкорчевать из меня эту похоть, либо убейте. Или я убью себя сама! Вся моя надежда на Бога, явившегося к нам в вашем облике.

Заскрипел стульчик, но от священника не прозвучало ни слова.

– Я была слишком экспрессивной и откровенной? Как стыдно...

– Нет... Вы... раскаиваетесь? – донеслось со стороны.

– Да! Конечно!

– Сомневаюсь, что это так, однако я отпускаю вам...

– Что? Я не расслышала. С вами всё в порядке?

Габриэлла поднялась. Колени ныли и чесались от отпечатков, оставленных длинной вязаной юбкой.

Она встала перед священником, который, прикрыв глаза, откинулся на спинку стула. Габриэлла внимательно осмотрела его лицо и подметила сильно вздёрнутый нос, жёсткие торчащие волоски из носа, сморщенный лоб со складками и потрескавшиеся пухлые губы.

Мысли увели её не туда – он похож на старую свинью. Руки отца лежали на бёдрах, а сквозь рясу показывались очертания его возбуждения.

«Он не священник, он мужчина!», – растерялась Габриэлла и отскочила от исповедальни.

– Мисс Хейвуд, прошу, успокойтесь. Это не то, о чём вы подумали. Помните я говорил вам, что тоже не чужд греха? Главное – покаяние.

– Я рассказала вам о насилии, – она запнулась, не веря в происходящее. – О моей болезни. О моих терзаниях. А вы... Вам приятна моя история?!

Отец Джозеф встал в полный рост, выпятил грудь и резко одёрнул рясу.

– Я каюсь, – с трудом пробормотал он.

– Вы оскорбили меня, а не помогли. Вовсе вы не посланник Бога, в-вы ничто.

– Мисс Хейвуд, следите за речью, иначе я приравняю её к богохульству, – строго прервал её отец Джозеф.

– Надеюсь, вы боитесь лишиться сана, потому что я объявляю вам войну! Пусть кости моего отца содрогнутся в гробу: он увидит мою месть себе подобным. Доброго вечера.

Мать посещала каждую службу и лишь недавно стала мириться с тем, что Габриэлла пропускает их из-за работы. Она не преминула поставить свои условия – частые исповеди и бесконечные молитвы.

Габриэлла опустилась перед кроватью, и взгляд её зацепился за тумбу с распятием Христа, статуэткой Девы Марии и зажжёнными тонкими свечами. Дверь приоткрыта, а за ней, как положено, контролирующая мама. Такая рутинная, привычная картина...

– Отче наш, сущий на небесах, да святится твоё... – Габриэлла сбилась и вздохнула. – Отче наш...

Мама терпеливо ждала.

– Радуйся, Мария, благодати полная, Господь... Господь с Тобою.

Руки трепетали, а сердце заходилось в лихорадочной пляске. Габриэлла изображала смиренное благочестие, хотя угрожала местью самому священнику. Такое поведение было для неё в новинку, поэтому привыкнуть к нему ей давалось нелегко.

Она впервые столь уверенно лгала матери о плодотворной исповеди – так неистово ей хотелось опорочить нечто святое и казалось бы, невинное!

– Прости меня... – вполголоса произнесла Габриэлла, зная, что Бог и мама услышат.

Она овладела собой и, сжав тёплые чётки, закончила молиться. Снаружи раздались удаляющиеся шаги.

Дети этим свежим утром были подобно ягнятам, что не могло не радовать их учительницу.

– Посмотрите в окно, как ветер касается наших золотистых полей. А теперь слушайте, и как следует. Потом буду спрашивать. Я расскажу вам замечательную притчу о сеятеле из Евангелия от Матфея. Вокруг Иисуса собрались люди, и Он начал поучать их. Сеятель вышел сеять, и семена упали в самых разных местах. При дороге птицы поклевали их, и они погибли. На каменистых участках семена взошли быстро, но у них не было корня, поэтому под жарким солнцем они завяли. Среди терновника семена не прижились – повседневные тревоги и соблазны заглушили их. А вот на благодатной почве разросся щедрый плод. Господь-Сеятель хочет, чтобы добро проросло в ваших сердцах, как семя в плодородной земле.

Говорила Габриэлла отстранённым и недружелюбным голосом, которым впору, читая проклятия, извращать детские души.

В кабинет неожиданно вбежал директор, заставив класс встать и замереть.

– Мисс Хейвуд! Кончится урок – жду в учительской. У нас в гостях священник.

Директор ушёл, оставив после себя глухую тишину и дрожащую от напряжения учительницу. Она была готова обнажить свои страдания и зарыдать перед детьми, но тогда, подобно Иисусу, оказалась бы перед толпой у Голгофы.

Прозвенел звонок.

Показать себя перед новым пастырем хотели все. Габриэлла могла настоять на своём и грубовато ткнула локтем жмущуюся к ней учительницу математики. Запах её мерзких духов осквернял помещение, выталкивая приятный аромат желудёвого кофе и ветхих книг, поэтому Габриэлла нисколько не жалела о своей бесцеремонности.

Он вошёл медленной, старческой поступью, и с благостной улыбкой кивнул.

– Всех великодушно приветствую!

Каждый вмиг проникся к нему благоговением и невольным трепетом. Но не Габриэлла. Она казалась дерзкой, ненасытной хищницей, сорвавшейся с цепи. Ослеплённые светом, никто не замечал её провокации, кроме самого отца Джозефа, который с явным напором косился на неё.

Габриэлла зло ухмыльнулась. Она лучше всех понимала, что очаровываться оболочкой – значит поклоняться лжи. Снаружи – богобоязненный священник, а внутри – чумная зараза...

– Как вы уже знаете, я новый священник и оговорюсь сразу – как отец Мартин, я не стану никого принуждать к вере. В этой связи стоит обсудить несколько простых изменений. Пусть молитва будет добровольной. Дети – создания чувствительные, их нужно мягко наставлять, любить и хвалить. И всё же прошу вас на уроках чаще обращаться к текстам Писания – это полезно и вам, и вашим подопечным. Вот, вы, мисс Хейвуд, можете ли поделиться примером из своей практики?

Она оцепенела, не ожидая нападения, но, натянула кривую улыбку и оглядела учителей.

– Сегодня я знакомила учеников с притчей о сеятеле.

– Похвально. Я рад! Что ж, надеюсь на ваше постоянное участие. Лишь тогда Бог покроет нас Своей благодатной рукой.

Габриэлла кивнула, но произнести ничего не смогла.

– Также у меня для вас хорошая новость. С благословения епископа я устраиваю благотворительный ужин урожая в следующий четверг. Зовите родственников и друзей! Для детей вход бесплатный, со взрослых столько, сколько они смогут. Все собранные средства пойдут на нужды школы и лечение церкви. Буду признателен за ваше содействие в подготовке.

– Спасибо вам, отец Джозеф. Мы счастливы, что Господь послал нам именно вас! – оживился директор. – Разумеется, поможем чем сможем.

Габриэлла докладывала об этом матери, а та, судорожно кивая, впитывала каждое слово так жадно, будто это были слёзы ангела.

Последующие дни проходили в тревоге и суете.

– Одевайся, буду ждать тебя. И не забудь – проверю как выглядишь.

Габриэлла воровато поднялась на чердак и вытащила ключ от своей комнаты, который мать спрятала в сломанном ночном горшке покойной бабушки. Запершись, она начала собираться.

Натянула на худые ноги кружевные чулки, покрепче затянула шнуровку короткого платья с пышными манжетами и завязала плотную ленту на шее. Нанесла на веки голубые сияющие тени, а на губы – бежево-розовую помаду.

Глядя на своё мутное отражение в окне, Габриэлла довольно засмеялась. Она, наконец, осмелилась стать голубой осенью! Одежда, купленная двенадцать лет назад, хорошо сидела на ней: за это время она не прибавила в весе, разве что с возрастом кожа утратила упругость и одрябла.

Мать резко забарабанила по двери.

– А ну открывай, стерва! Немедленно, а не то выпотрошу и скормлю птицам, нечестивая! Как посмела?

Габриэлла подошла к тумбе, пальцем погладила распятие и щеку Девы Марии.

– Мне должно быть жаль, Пресвятая Богородица... Но все углы, что кололи, давным-давно затупились.

Она повернула ключ.

Мать влетела в комнату, и на мгновение Габриэлле показалось, что её фигуру окутало мутное пламя, что кожа стала неестественно красной, глаза слишком чёрными, а зубы – длинными и гнилыми.

Голова Девы Марии влетела в висок старухи...

Габриэлла от неожиданности даже вскрикнула. На полу, раскинувшись, лежала неподвижная грешница. Грудь её слабо поднималась и опускалась. Нужно скорее уходить, пока она не очнулась!

В воздухе громыхнул церковный колокол. С каждым ударом он становился настойчивее, и Габриэлла не смогла ему противостоять.

Бросив орудие преступления, она надела белые туфельки на небольшом каблуке, накинула пожухлый серый плащ своего отца и направилась в церковь.

На неё неприязненно косились родители и коллеги, но Габриэлла ощущала лишь одно – безразличие, которым она поистине упивалась.

У церкви её задержало закатное солнце, заливающее кровавым светом блеклые, ломкие волосы. Осенний ветер взметал полы крепко завязанного плаща, словно поторапливая. Габриэлла робко вошла внутрь, бросила купюру в коробку и осмотрелась.

Над ароматными блюдами, приготовленными прихожанами, клубились струйки горячего пара. Свечи отбрасывали на стены колышущиеся тени, а алтарь украшали связки колосьев и полевые цветы.

Морковные пироги исчезли с тарелок самыми первыми, за ними последовала варёная и запечённая кукуруза. Атмосфера царила тёплая и дружественная – смеялись дети, сплетничали соседи, знакомились любопытные гости из близлежащих городков.

Отец Джозеф старался поприветствовать каждого, пожимая руки, благословляя и давая напутствия.

Габриэлла избегала его, выжидая подходящего момента для встречи. Аппетит к еде у неё так и не появился, но постепенно усиливался другой – навязчивый и неутолимый.

Она смотрела на всех этих мужчин, не знала их имён, но помнила, как они выглядят без одежды. Они целовали своих жён и дочерей, а потом использовали для своих утех женщину, которая тоже когда-то была девочкой.

Играясь со свечным воском, Габриэлла даже не заметила, как в церкви стало тихо. Прихожане и гости склонили головы и сложили руки. Заговорил отец Джозеф.

– За все Твои благодеяния и за дары, которые мы вкушали, благодарим Тебя, всемогущий Боже, живущий и царствующий во веки веков. Аминь!

Хор голосов повторил «Аминь», Габриэлла же молчала и наблюдала за губами священника.

– Оставшуюся еду вы можете взять с собой. На ремонт церкви и нужды школы удалось собрать восемьсот шесть долларов!

Раздались аплодисменты.

– Благодарю вас за то, что пришли. Особенно тех, кто побывал в нашем городе впервые. Мир вам!

Суматошную уборку Габриэлла переждала в исповедальне. Когда на небе замерцали первые звёзды и проступила луна, неф полностью опустел.

Отец Джозеф, оттягивая воротник, вошёл в сакристию. Следом бесшумно и почти незаметно прошла мисс Хейвуд. Она постучалась. Вышедший священник удивлённо приоткрыл рот.

– Спуститесь со мной в подвал, отец! Знаю, я не должна была ходить туда, но мне было любопытно. Там... там кости! Или человек, я так и не поняла, но там точно, точно кто-то сидит!

– Кхм, прошу прощения, но сейчас поздний час. Вам лучше пойти домой.

– А вдруг вы в опасности?

На эти слова его густые брови странно дрогнули.

– Я нахожусь в церкви, под Богом, здесь мне ничего не грозит. Искренне ценю ваше беспокойство, но...

– Уверена, Господь испытывает вас! Пройдите проверку в доме Божьем, и будете спать мирно.

Священник колебался совсем недолго. Он обошёл Габриэллу, подхватил канделябр и кивком пригласил её идти за ним.

В тесном подвале обвалилась штукатурка, оголив красные кирпичи. Похоже, его не использовали с самой постройки.

– Я никого здесь не вижу, мисс Хейвуд, поэтому, пожалуйста, возвращайтесь домой. Если вам нужен совет, спросите. Помощь – я предложу всё, что в моих силах. Для этого я здесь.

– Да. Ваша помощь мне потребуется.

Она скинула с себя плащ и явила избраннику голубую осень.

На лице отца Джозефа сменялись самые разные эмоции, но последней и наиболее выраженной был неподдельный ужас. Прижав чётки к груди, он начал торопливо шептать молитвы.

– Взгляните на меня, молю! Вас влечёт ко мне. Представьте, каково это: жар, вздохи, объятия, касания... – Габриэлла подняла руку и прикоснулась к его щеке. – Ка-са-ни-я...

Ласково погладила колючую щетину...

Он вздрогнул, но глаза не открыл, лишь сухие губы шевелились в надежде на спасение.

Пальцы Габриэллы переместились к шее, затем к пуговицам. Она стянула рясу с плеч, достала колоратку и швырнула её на пол. Не спеша развязала пояс.

– Сейчас вы просты, не раб Божий. Перестаньте просить у него поддержки.

– Помоги мне устоять, Господи...

Габриэлла тихонько посмеялась, встала на колени и рывком спустила со священника чёрные брюки.

– Поразительно, вам нужно так мало времени...

Она обожгла его член горячим дыханием, и молитва стихла. Губы коснулись головки – священник замолк.

– Я отвратителен в своём желании, Боже, но я хочу эту женщину!

Габриэлла залилась издевательским хохотом, вскочила на ноги и покружилась, запрокинув голову к осыпающемуся низкому потолку.

– Я хороша, да? Давайте, ближе ко мне. Ещё...

Его глаза сияли от слёз, но он осознанно шёл к ней, повернувшись к Богу спиной. Штаны съехали до самых щиколоток, и он, не отрывая взгляда от Габриэллы, неловко выпутался из них. Отец Джозеф терял себя в пучине страсти, брёл по лабиринту грехов и гнался за самым сладким на вкус. Разорвав рубашку, он поймал Габриэллу, вжался в неё и сделал глубокий вдох.

– Здесь нас никто не видит, отец. Режьте поводок, на котором вас держит Он. Вы всегда можете как ни в чём не бывало нацепить новый.

Священник рыкнул, борясь с собой, и зубами сорвал с шеи Габриэллы ленточку, на которую тут же упала его горькая слеза. Большие мужские руки сжали её грудь, сминая складки лазурного платья. Он хотел исследовать это тело, но не знал, как продолжить, поэтому просто прижался бёдрами к её ягодицам и стал двигаться.

– Именно так происходит грехопадение. Едва увидев вас, я отметила ваше сходство со свиньёй. В Ветхом Завете она считалась символом порока.

– Хочу, чтобы... чтобы вы покорились.

«Мужчины мнят себя королями и ждут безусловного подчинения. Власти над всем миром им недостаточно, поэтому их взоры неминуемо обращаются к тем, кто в их системе оказывается слабым звеном – женщинам и детям», – подумала Габриэлла, болезненно скривившись.

Она сама заманила священника в свои сети и должна продолжать, чтобы остаться живой и невредимой. Бывало и раньше, когда ей хотелось всё прекратить, но сбежать попросту было страшно.

И вот трясущиеся руки отца Джозефа раздвинули её ноги. Грубо, неумело он скользнул внутрь. Стиснув тонкую шею Габриэллы и с хлюпаньем врезаясь в её плоть, он впервые вкушал женские стоны. Быть может, они казались ему блаженными, но нет, всхлипы Габриэллы напоминали крики о помощи. Священник, наоборот, вздыхал и изнывал от неизведанного удовольствия. Это было приятно, успокаивающе и мучительно.

Но он не закончит и пройдёт проверку! Нужно... остановиться, нужно... бежать!

– Что бы вы там ни думали, это вы мне покорились. Быстрее! Ах! – взревела Габриэлла. Она пугала и одновременно завораживала своим чистым и вместе с тем развратным видом.

Порванные гольфы и нижнее бельё, струйка крови на бедре, перед глазами не лицо, а заплесневелая стена... Всё это так напоминало детство! Габриэлла как можно сильнее загнала ломкие ногти в щели между кирпичами, чтобы видения прошлого оставили её в покое.

Священник спустил её платье к животу и задел твёрдые соски.

Он всё ещё до конца не мог поверить, что это происходит с ним, здесь, прямо сейчас. Он вообразил зеркало и себя в нём – с двумя вьющимися рогами, хвостом и массивными копытами. Он боялся своих желаний, упорно отступал от любых соблазнов, но никогда они не подбирались к нему столь близко. Отец Джозеф оторопел от внезапного вторжения и не смог устоять. Вера не победила. Не спасло его покаяние, не спасли неустанные мольбы и удары плетью. Он полвека своей жизни не знал самоудовлетворения, но пал ниц перед грязным блудом...

– Самые гнилые плоды вырастают там, где больше всего говорят о чистоте, – промолвила Габриэлла, и священник забрызгал семенем всё её платье.

Он отпрянул, будто его обожгло, и судорожно попятился к выходу.

– Нет... Нет... Боже, прости меня!

– Вы – воплощение похоти. Теперь мы похожи, не так ли? Вы испачкали грязь.

– Я боролся! Я та-ак... Нет, я не мог сам такое совершить. Не-ет, о-о-о, Господи! Конечно, это вы воздействовали на меня, прокляли на исповеди! Это жестоко. Как вы только могли, мисс Хейвуд? КАК ВЫ МОГЛИ?

Она могла бы удивиться его реакции, но именно к такому исходу всё шло.

Отец Джозеф кое-как надел рясу, а затем, изрыгая обвинения, приблизился к потрёпанной, задумчивой Габриэлле...

Он замахнулся, всего секунду помешкал, и принял самое верное, по его соображениям, решение – ударил её с такой яростью, что она потеряла равновесие и упала на пол, содрав ладони в кровавые полосы.

Она хотела рассмотреть следы побоев, но вошедший в раж священник вновь ударил её. Он не прекращал, пока Габриэлла не закричала на него молитвой.

– Отче... наш. Сущий на небесах, да святится имя твоё...

Он опомнился. Сел и обнял колени. Два голоса – женский напористый и мужской страдальческий – слились в одной молитве, остановившей противостояние соблазна и насилия.

Воспользовавшись погружённым в себя священником, Габриэлла выбежала из подвала.

– Где мои чётки? Г-где они? ГДЕ?

– Молитесь... Молитесь! – воскликнула Габриэлла. – Все ваши молитвы будут обо мне!

Она застыла посреди церкви и присмотрелась к расставленным повсюду свечам. Каждую из них она опрокидывала без колебаний, и огонь исступлённо пожирал священное место. Пылали ряды деревянных скамей, кафедра, исповедальня, скромный табернакль с белой кружевной скатертью. Залились угольно-оранжевой краской сухие колоски у выхода, которые кто-то пообещал вынести, но забыл.

Габриэлла в последний раз обернулась и с нежностью посмотрела на объятого огнём Христа над алтарём. Терновый венец будто ожил и пополз к ней, извиваясь как змея. Он оплёлся вокруг её шеи и в тот же миг, вогнав в кожу шипы, сомкнул кровожадное, тугое кольцо.

Вывалившись на улицу, Габриэлла откашлялась и с облегчением вдохнула полной грудью. Она нашла в себе силы подняться с земли и рванула от столицы Ада что есть мочи.

Она забрела на тыквенное поле и, споткнувшись, рухнула прямо на огромные плоды. Кулаки впивались в гигантскую тыкву, пока костяшки не вздулись, а на оранжевой кожуре не появились красные разводы. Кисти будто окаменели, и от боли слёзы самовольно вырвались из глаз, смешавшись с голубой блестящей косметикой и чёрной копотью.

Габриэлла неслась вперёд через кукурузное поле, оставляя за собой сломанные стебли и разорванные листья. Вдруг она остановилась и осознала, что потерялась, что выхода не видно.

Внутри неё родились важные, решающие мысли.

«Мне всё равно, сгорит ли священник, всё равно, превратится ли распятие в угли и возненавидит ли меня Бог, потому что я сама давно ненавижу Его за то, какую судьбу Он мне уготовил. Мне всё равно, умрёт ли мать и подадут ли ей стакан воды на смертном одре. Мне всё равно, выживу ли я».

Габриэлла вцепилась в волосы и громко, надрывно закричала. Только в это отчаянное мгновение она по-настоящему увидела рассвет – новорождённый, девственный и особенно красивый. Яркие лучи ослепили её, и она зажмурилась.

«Когда-то... я была такой же чистой».