Пролог

— В тебя печаль влюбилась. — Голос прозвучал слишком близко и далеко одновременно. Я будто бы ощутил его на своей коже: он прошёлся по мне, как по чему-то гладкому, при этом задевая каждый миллиметр своей стальной прохладой. От его резкости и строгости что-то внутри отдалось навстречу, впиваясь острый колючкой, заставившей меня обернутся, пригладив свои шелковистые волосы рукой.Губы замерли, кажется, я цеплялся за них зубами до того, как меня «окликнули». Взгляд остановился, изучая таинственную глубину его глаз, но мои очи быстро заметили движение и дернулись — теперь я смотрел на его обнажившиеся в улыбке клыки, от которых стало не по себе. Я должен был что-то сказать, но опешил, поэтому лишь удивленно поднял брови, поражаясь тому, как он умело схлопнул меня в своих ладонях, словно раздавил напитавшегося кровью комара, оставляя алые разводы на белоснежной коже. Я проследил за его взглядом, любезно указывающих на книгу в моих руках, и стыдливо поднял уголки губ.— Ах, Ромео и Джульетта... Ты читал? Понравилось? — Это же классика. — Я не знал, что значат его слова. Что-то в роде «Она же всем нравится»? Тогда почему он был таким суровым, говоря это?Незнакомец уселся рядом со мной поудобнее, располагаясь, как дома, а мне лишь оставалось продолжать недоумевать столь ярому желанию завести со мной диалог.— Кстати, она умрёт в конце. И он тоже, кажется. — Улыбка расползалась по его лицу, подчеркивая всю его грубость и резкость в сочетании с... Изящностью?Я закатил глаза, захлопнув книгу с характерным приглушенным, но довольно тяжёлым звуком.— Ну спасибо, знаток. — Теперь моё внимание было полностью приковано к нему. Он, кажется, и ждал этого, чтобы потешить свою начитанность, ведь засиял еще сильнее, чем раньше. — Это была единственная книга в этой скудной библиотеке, которую я не читал. — Коротаешь время, значит? До чего же? Уже знаешь свою судьбу? — Он произносит это без особой заинтересованности, а я захлёбываюсь в мыслях, нахлынувшись на меня. Было тяжело оторваться: он был одет в черное, предпочитая оставаться в тени и роднится с чем-то потусторонним, чем-то неосязаемым, отчего он, наверное, и приковал меня к себе так просто; а слова давались ему без особой тяжести, даже несмотря на то, что она была так присуща его томному басу — они вылетали быстрее птицы, будущей долго взаперти; движения его рук чётко попадали в такт моего сердцебиения, будто бы танцевали под метроном — такими плавными и сдержанными они были.— Нет, — Отвечаю неуверенно, зная, что он чувствует это. — А ты? Раз пришёл сюда, то тоже хочешь «скоротать время» до того, как судьба вырвется из оков и начнёт управлять тобой?— Предпочитаю преодолеть страх, отсечь лишнее, отвергнуть всё, что не имеет подлинной ценности, и скользить. — Так мы и познакомились.Он — тот, кто верит в неизбежность своей судьбы, при этом предпочитает полностью игнорировать её существование, отдаваясь течению. Я — тот, кто неустанно фантазирует, желая узнать, что ждёт меня в будущем, брыкаясь и изнывая, но это был лишь азарт, овладевший мною; отступая, он даёт мне понять, что никакой судьбы не существует, и наказать человека сильнее, чем с этим справится сам он, никогда ни у кого не выйдет.— Полагаю, тебя зовут Ромео? — Тихо хихикаю, откидываясь назад, ложусь на спину, в тысячный раз разглядывая простирающийся надо мной потолок библиотеки, подобно живописно украшенное полотно.— Олег. Волков, а не Монтекки, шутник. — Он добавил это не случайно, а потому, что увидел, как исказилось моё наивное лицо в приступе легкого смеха. — А ты тогда Джульетта? — Я удивлялся тому, как ловко он обходился без слов. Хотел бы я спросить с чего он это взял и по какому принципу сделал такой неординарный вывод, но его искусные пальцы провели по моим волосам, игриво перебирая.«Точно Волков» — подумал, я, но вслух сказал лишь:— Сергей. Разумовский, не Капулетти. — Отвожу взгляд, якобы не замечая то, как он ложится на мягкий ковёр вслед за мной.

Он появился в моей жизни также неожиданно, как и моя настоящая жизнь зародилась в этом доме. Он шатался на ветру, разваливался и не вмещал в себя столько брошенных детей. Никто из нас не помнит то, как попал сюда. У кого бы я не спрашивал — ответа не было, они мотали головой, словно боялись вдохнуть слишком много воздуха и пойти на дно. Я помню только одно — вспышку. Глаза были застелены призрачной пеленой, окутывающей моё тело целиком и полностью: что-то положило ладони на мои плечи, путаясь в распущенных волосах (кажется, такими они были еще с самого моего «детства», начавшегося вне стен дома, о котором мне не было неизвестно ничего). Так я и попал сюда — в место, где нет прелюдий и антрактов, в место, где все конкурируют между собой, но бесконечно любят. Любят жить, пусть и не ждут от неё взаимности, пусть и не все хотят наслаждаться ей, но так или иначе — это практически единственное, что объединяет нас.Брошенка ты или сам пришёл сюда: здесь это совсем неважно, ты можешь быть таким, какой ты есть, но знай, что зло (пусть и не вселенское, более простое, но не менее страшное — детское) всегда рядом, особенно если это касается моей рыжей мокушки и всего того, что окружает меня. Зло вокруг меня, а я чувствую себя сжавшейся до одной клетки добротой, которой могу поделиться исключительно с самим собой.Откашливаюсь, потираю ладонью шею. Это моя странная привычка. Ненавижу, когда кто-то касается её, кроме меня, но и мне, если честно, о это не доставляет удовольствия. Я будто бы проверяю всё ли в порядке после сна, словно тревога овладевала мною каждый раз, стоило только оторвать голову от подушки. В комнате темно. Ни одного источника света, кроме сияния с улицы, отражающегося на обшарпанному полу вытянутым силуэтом окна. В горле что-то пережало, образовался ком, будто бы меня преследовала моя страсть, моя зависимость, а я не мог поддаться ей, не мог даже на секунду забыться, отвлечься, чтобы не столкнулся с ней лицом к лицу. Тяжело вдыхаю воздух, оглядываясь. Где-то в углу раздается мелодичное сопение, прямо подо мной что-то ворочается. Кажется, не только мне одному не спится, или это мой сосед по двухэтажной кровати не может найти удобную позу, чтобы продолжить смотреть свои насыщенные грёзы. Это прозвучит странно, наверное, но я никогда не запоминаю свои сны. Были они хорошими или плохими — мне неизвестно, — но знаю, что они были, ведь весь день меня преследует навязчивая мысль чего-то, что я сделал, но не помню. Мне так легче: не приходится нести ответственность за свою больную фантазию, возможно, это уберегает меня от кошмаров, возможно, это спасает меня от чего-то по-настоящему страшное, но, несмотря на это, я ведь могу пропускать так много хорошего... Я всегда мечтал научится обращать внимание на нечто прекрасное во всём, что попадается мне на глаза. Сначала я рисовал это (по правда говоря, мне никогда не нравилось то, что мне получается). Потом долго анализировал, думал над этим, но заставить себя что-то полюбить казалось мне необходимой и непостижимой задачей. Это убивало и воскрешало одновременно. Это заражало и исцеляло меня, ведь в этом была моя небольшая мотивация. Ведь, как говорится:«Быть может, твой единственный алмаз простым стеклом окажется на глаз». Вновь Ромео и Джульетта. Я аккуратно спустился с верхнего яруса кровати по неудобной скрипучей лестнице. Хотя я не смел так говорить о ней. Для меня она была маленьким испытанием, чтобы попасть в единственный уголок счастья в этом доме, который я бы мог разделить сам с собой. Ведь нас тут было так много, что на всех бы попросту не хватило. Делаю пару шагов, подхожу к столу, заваленному барахлом: тут и игральные карты, и ловцы снов, бесчестное количество книг и журналов, стаканы и кружки, цветные карандаши, изрисованные каракулями листы бумаги, подвески и ожерелья, кольца — всё это валялось в огромной куче. Удивительно, как столько людей могли доверять друг другу, могли беззаботно оставлять всё самое драгоценное (а я и вправду считал это довольно важными для жителей нашего дома вещами) на разваливающемся деревянном столе. Удивительно, как столько людей могли доверять друг другу, но не мне.У меня была отдельная от всех тумбочка, стояла в углу, никто не подходил и не дотрагивался до неё. Это было и привилегией и самой огромной обидой. Написанное черным маркером по темному дереву «Разум», размазанное и несколько раз стёртое — оно удушало меня и заставляло перестать смотреть в ту сторону.Я тихо подкрался к чужому (для меня) столу. Выдох. Мои пальцы легли на первую попавшуюся кружку, где, кажется, еще была какая-то жидкость. Хотелось избавиться от этого назойливого кома в горле. Прилипла, зараза. Видимо давно стоит тут. Я смог отодрать её, поддев лезвием, которым обычно точу свои карандаши. Всё это я проделываю ночью, чтобы не попасться на глаза тем, кто обязательно останется в этой комнате со мной наедине, заставляя жадно глотать воздух, которого итак не хватало на нас всех. Меня считали апатичным. Обиженным на жизнь. Самым брошенным из всех брошенных. Но, знаете, я так не считал. Я думал, что... Сбился. Перебили. Вернее, что-то меня перебило. Смотрю на тень от окна. Что-то возвысилось, помимо ветвей деревьев, что-то подошло слишком близко, чтобы быть моим бурным воображением. Что-то заставило мои руки вцепится в эту кружку так сильно, словно я хотел слиться с ней воедино. Вторая рука сжалась в кулак, и я почувствовал, как ногти впиваются в кожу моих ладоней. — Здравствуй, Шекспир. — По продолжительному рычанию я понял, что по мою душу пришёл Волков. Но мои глаза не стремились подниматься, не хотели встретится с его изумрудными очами, окутанными тьмой. Я продолжал смотреть на силуэт на полу, вжавшись в стену. Не знаю, что напугало меня так. Наверное, это сонливость запудрила мне мозги, отчего я не мог оторваться от тени, кажется, ставшей еще ближе ко мне. Она медленно поглощала меня, и в какой-то момент мне показалось, что я вижу крылья за спиной у своего дорогого гостя. Я резко вдохнул, открывая глаза, когда Олег уже стоял передо мной. Окно было ему не преградой, он слишком быстро преодолел его, зайдя в комнату, как к себе домой. Зайдя во всю мою жизнь, как к себе домой.Я тут же поставил кружку на стол, не глядя, и положил свои ладони на его грудную клетку, начав выталкивать Олега назад, недовольно шепча что-то себе под нос:— Что ты здесь делаешь? Как ты нашел меня?— А ты и не прятался. — Он поддавался, медленно пятясь назад, будто бы игрался со мной, отвлекал, пока взглядом бегал по комнате. — У бурных чувств неистовый конец, он совпадает с мнимой их победой. Разрывом слиты порох и огонь, так сладок мед, что, наконец, и гадок: избыток вкуса отбивает вкус. Не будь ни расточителем, ни скрягой: лишь в чувстве меры истинное благо. — Олег бубнил это до тех пор, пока не оказался там, откуда пришёл. На улице. Под моим окном. Я наклонился к его лицу, нехотя, но наконец заглядывая в зелень его глаз, кажущихся простым стеклом при таком тусклом свете тьмы.— Ты хоть представляешь, что сделал? Мне теперь будут говорить, что я каких-то парней в комнату привожу. Так еще и посреди ночи. — Я захлебнулся в возмущении, но не мог долго злится: я таял в непринужденности его лица, будто бы из волка он стал маленьким щеночком, нуждающимся в сострадании.— Чего это? Ревновать будут? Всей комнатой? Тебя одного? Завидую. По-хорошему, естественно. — Улыбается. Я стараюсь не заострять взгляд на его клыках. Боже, ну почему он так ярко отражает свою фамилию? Аж тошно.— Не неси чушь. Просто убирайся отсюда, слышишь? Так сильно приспичило сейчас обсудить книгу, которую ты мне не дал дочитать? Почему это не может дождаться утра? — Я совсем перестал себя контролировать. Волосы выбились из слабого низкого хвостика, обрамляя мое лицо. Меня стебали за то, что я слишком женственный внешне, что меня легко перепутать, если отрезать узнаваемые всем огненные пряди. Поэтому я терялся в догадках: стоит ли лишить себя дурной славы, сливаясь с придурковатыми девочками, которые  всегда были сплошь и рядом, что бы ты ни затеял. — А мне и не нужно твоё мнение. Это же классика, Серёж, что тут говорить? Как она может не нравится? — Я не успел спросить, как он сжал мою руку еще сильнее, потянув на себя, и, пошатнувшись, я понял, что пришло время мне поддаваться, поэтому позволил ему взять волю над собой, вытянув меня на улицу. Пытаясь дотянуться ногой до земли, я случайно отдавил ему носок, но он, кажется, принял это как месть за столь нежданное вторжение. — Жаль, что сейчас ночь, да? — Услышав это, я посмотрел на него с недопониманием и вновь откашлялся. Я так и не смог сделать глоток чего бы то ни было из этой кружки, поэтому заводить диалог самому мне не хотелось, если честно, но с этим он итак хорошо справляется, к моему сожалению.— Нет, мне вот не жаль. Я бы мог сейчас спать, если бы ты не пришел и не потребовал, чтобы я вылез в окно к тебе. — Отвечаю довольно серьёзно, но тихо, чтобы никто из тех, под чьими окнами мы проходили, не услышали наше воркование.— А чего не спал тогда? Бродил по комнате. — Удивительно, насколько же бодрым он был, раз так активно продолжал поддерживать наш диалог, ещё и засыпая меня фразами, на которые я бы никогда в жизни бы не смог найти подходящий ответ. Я замялся.— А мне вот жаль. При свете солнца мне бы гораздо проще было бы увидеть то, как же ты похож на Джульетту, выглядывающую с балкона своей комнаты. — Он продолжал говорить, а я лишь молился, чтобы в темноте улицы и возвышающихся над нами старых деревьев не было видно выступающего на моих щеках лёгкого румянца. — Как ты оказался здесь? Я был уверен, что знаю практически всех, ведь всю свою сознательную жизнь провёл тут. — Я ещё раз окинул взглядом стену дома, мимо которой мы проходили. Она была выложена кирпичик за кирпичиком, и я неожиданно для себя подумал о том, с какой же любовью выстраивали наш дом, ограждали небольшой участок некошенной травы.   Я провожу кончиками пальцев по выступающим граням кирпича, окрашенного в тусклый оттенок  выцвевшего бело-желотого цвета. Затем мой взгляд медленно переходит на забор, и я тут же отворачиваюсь, чтобы не думать об этом. Мои глаза наполнились переживаниями. Вспышка — это единственное, что я помню из пугающей меня наружности. Вспышка — это единственное, что объединяет и тянет меня к необъятности свободы, находящейся за колючей проволокой.— Порой чтобы обрести истинную свободу нужно утратить всё до конца. Я сам сюда сдался. Не хотел жить в суровой реальности. Хотел провести остаток отрочества в стенах этого милого домишки. — Его голос звучал твёрже чем обычно, будто бы он жалел о своем выборе, но уже давно смирился с ним. Мне было очень интересно, насколько же свободным он был, что пришлось надевать на себя ошейник обязанностей, скрежеща зубами.— Значит ты помнишь всё то, что произошло с тобой до того, как ты оказался здесь? Это большая редкость. Никто из детей не помнит свою историю. Либо же усиленно скрывают её, предпочитая рождаться заново. — Я останавливаюсь, пытаясь заглянуть в его глаза, но он ускользает от меня и вскоре совсем теряется из виду. Я стоял перед огромным и кажущимся зловещим детским автобусом. Краска с него начала некрасиво слезать, половины окон не было на своих местах, также, как и фар. Сидения, некогда бывшие довольно удобными для дальних поездок, были разорваны жестокостью маленьких дьяволов — детей. Я дёрнулся, услышав стук капель воды, обернулся, чтобы увидеть измученную трубу и образовавшуюся под ней лужу, по глади которой звонко отзывался каждый удар. А когда вновь вернул взгляд на автобус, то увидел, как на его крыше возвышается тёмный силуэт Олега, держащего в руках доску, которая была в несколько раз больше него самого. Я отошёл в сторону, опасаясь, как бы она не прилетела на меня, но он довольно быстро успокоил меня, положив её одним концом под свои ноги, а вторым на крышу нашего дома. Вновь смотрю его стену. Она отличается — не только цветом, но и тем, что была полностью изрисована устрашающими в темноте детскими рисунками. Ни одного живого места не осталось на ней, целиком и полностью она была украшена пёстрыми цветами, зверушками, бессмысленными (если не вчитываться) надписями. В чём разница и почему наш дом такой разный? Да потому, что эту стену собой от чужих глаз закрывает не только громадный автобус, но и деревья наружности. Иногда, когда прислоняешься вплотную к колючкам забора, вглядываясь в промежутки между разорванной проволокой, видишь, как на тебя смотрят удивлённые глаза всех тех вымышленных существ, которые красуются у тебя за спиной в виде рисунка. Они оживают, переносятся за забор, зовут тебя за собой, а ты лишь смущенно отнекиваешься, пытаясь остаться трезвым. Я всегда шёпотом звал чёрного ворона, маленький рисунок которого прятался где-то за другими, более внушительными и яркими. Он приземлялся на ветку передо мной, мои глаза встречались взглядом с его чёрными бусинами. Он нервно перебирался с тонкой ножки на ножку, удивленно вращая головой. Ах, а я-то как был возбуждён! Моя детская фантазия разыгралась настолько, что я пожелал видеть её всегда: в отражении своей тени, в зеркале на своём плече. — Марго, — Прошептал я, тут же одернув себя. Олег уже протягивал мне руку, помогая забраться к нему на крышу покачивающегося автобуса. — Куда ты меня ведёшь? — Не знаю. — Он пожал плечами и тут же подхватил меня, без труда помогая встать на ноги. Было такое ощущение, будто бы мы играем в догонялки, потому что он очень быстро перебежал по доске, остановился и обернулся. — А что за Марго? Мне казалось, что ты не ладишь с девочками. Да и вообще хоть с кем-то.— Как ты это понял? — Я неуверенно наступил на доску, испугавшись её скрипа, но просить руку помощи в третий раз слишком глупо, я и сам могу справиться. Кому как не мне лазать по никому неизвестным местам, чтобы спрятаться от чужих глаз? — Ты слишком многое знаешь, чтобы быть здесь впервые, Олег.— Не заставляй ждать. Мне уже не терпится постучать каблуками по крыше, перебудив всех, кто ещё не спит. — Для подтверждения своих слов он топнул ногой по крыше, издавшей свистящий звук. Я вновь приблизился к нему вплотную, чтобы он не воплотил свои желания в реальность и не посмел носится по крыше дома как угорелый.— Почему нельзя было подняться сюда по лестнице? — Спрашиваю.— Так пафоснее. Ну и интереснее, естественно. — Он сел на черепицу. Я чуть помедлил и вскоре присоединился, уткнувшись взглядом в вырастающие перед нами невысокие многоэтажные дома, попросту — панельки. Они были такими же ветхими, как и наш дом, но за ними красовались недавно построенные по последнему писку моды здания, гораздо выше и массивнее, ну и, конечно, красивее. Они манили меня, я хотел дотронуться до них или, о боже, оказаться внутри! Хотел попробовать прокатится на лифте, хотел посмотреть на наш дом с высоты птичьего полета, да что там, ещё выше! Кто же там живет? Интересно, а они думают о нас столько же, сколько и мы о них? — Ну что, будешь на луну выть, волче? — Я растаял в улыбке, когда Олег аккуратно коснулся кулаком моего плеча, понарошку ударив. Он тоже заулыбался, но быстро поник, опустив взгляд куда-то вниз.— Помню то, как на меня поднимали руку, а я никогда не мог ответить, не мог постоять за себя. Я устал мирится с этим и сбежал. Лучше быть человеком без прошлого, чем тем, кого оно гложет и не отпускает... Когда вырасту, хочу стать солдатом. Хочу защищать тех, кто в этом нуждается, потому что себя в своё время я защитить не смог. — Он говорил это, а я превратился в слух. Я видел, как подрагивали его губы, как тяжело ему говорить, но он не сдавался, не обрывал себя на полуслове. Мы встретились взглядами. Я перестал видеть в нём того, кого он из себя строит. Я перестал видеть в нём сурового мальчишку, понявшего и признавшего всё то, через что он прошел. Он был не бесстрашен, наоборот, он много боялся, но скрывал это под маской настоящего солдата. Я всегда поражался таким людям.«Зачем они подписывают договор со смертью, обменивая свою короткую человеческую жизнь на мгновения, проведенные на поле битвы?» — думал я. С этого момента Олег перестал разговаривать со мной загадками, перестал цитировать Шекспира, по крайней мере, теперь я знал всё то, о чем он говорит. Его слова перестали казаться мне чем-то слишком взрослым, мы говорили на одном языке, стоило лишь окунуться в его душу. Он сам меня пустил, желая быть услышанным, а мне было вовсе не сложно сидеть рядом и улыбаться ему в ответ.Так и зародилось что-то внутри меня, что-то, что откликалось в его душе, и вместе мы стали чем-то большим, чем просто парой мальчишек из детского дома, не знающих жизни и не желающих знать её за его стенами. Я понимал: мы не станем друг другу чужими за эту ночь, мы не отдалимся друг от друга так резко, как это происходило у меня с другими людьми. Они вставали и уходили, стоило мне только открыть рот, и вы, наверное, думаете: «Почему он так уверен, что Олег не поступит также? Ты ведь всего один раз выслушал его, а теперь бесконечно грезишь».Я не выдумываю, поверьте, хоть и являюсь тем ещё фантазёром. И точно убедился в этом я, когда спустя время, чуть больше года, уставился взглядом на те же самые возвышающиеся худощавые небоскребы, торчащие из-за спины у полуразрушенных панелек. Его пальцы легли на мой подборок, умело перехватив всё внимание на себя, а затем он желанно и по-детски страстно впился в мои губы, вскружив мне голову. Я был самым счастливым человеком на этой земле, счастливее каждого ребенка, которому подарили долгожданную игрушку. Я мечтал ощутить на себе истинную любовь и ощутил её — такую подростковую, простую и наивную, — она смотрела в мои глаза, пока разум, никогда больше не желающий трезветь, восстанавливался и переворачивался обратно. Все мысли снесло подобно пуле, пронзивший мою голову, подхватило, подобно завывающему потоку ветра, и я потянулся к его лицу вновь, не желая возвращаться по своим кроватям в тёмные комнаты. Наконец я нашёл свой истинный уголок счастья, которое хочу разделять не с кучей одинаковых людей, а только с ним, с Олегом, заставляющим моё дыхание срываться на звонких смех, губы растягиваться в невинной улыбке, а сердце стучать ещё громче и отчетливее. Я прижался к нему, как к самому ценному, что у меня есть. Не хочу отпускать. Не хочу, чтобы его губы переставали касаться моей оголенной кожи. Не хочу прятаться и скрываться от чужих глаз. Не хочу вновь переставать быть счастливым.

Его пальцы отпускают мою теплую ладонь, я смотрю в его глаза. Уже светлеет.Высовываюсь из открытого окна и позволяю ему запустить кончики пальцев в мои рыжие волосы. Он целует меня без особого напряжения, не вкладывая в это прикосновение ничего больше, чем слова: «До завтра. Я буду скучать». И я пытаюсь ответить ему, провожая взглядом, до последнего уверяя себя, что он будет думать обо мне перед сном, как это обычно делаю я, долго ворочаясь и улыбаясь, как ненормальный. Пока, волче. До завтра.

«Прощай, прощай, а разойтись нет мочи! Так и твердить бы век: "Спокойной ночи"!»...