3. Привычные будни стали другими

Не верилось, что следующий день наступил. Всё утро ей казалось, что вчерашняя импровизация просто приснилась, как один из тех редких снов, где чужие музыкальные руки обнимали её и гладили по волосам. Теперь весь мир шатко стоял в неровном порядке, словно одна не вовремя сыгранная нота изменила ритм песни. В школе это чувство не давало ещё больше покоя: те же деревянные парты, стулья, те же доски, портреты Ньютона, Пушкина... А всё же не то. «Я, наверное, до сих пор сплю», – глухо повторяла Маша себе под нос снова и снова.

Пару раз она пересекалась с Пашей между уроками: он, как и прежде, оставался приветливым и непринуждённо щедрым на разговоры, шутил и горячо обсуждал нашумевшие темы в компании друзей. Хотелось поймать мимолётный жест или еле заметную перемену в лице, которая сказала бы ей: «Я помню, что было вчера. Для меня это тоже не пустой звук». Но чувствовала, как боится лишний раз даже встречаться с Пашей взглядом, опасаясь не найти в нём того ответа, который тайно желала услышать.

– «Вот бы увидеться с Софьей Николаевной, – с надеждой произносила про себя Маша. – Она точно знает, что делать, с её-то трезвым умом».

Но добежать до 10 «В» к физ-мату так и не получилось в тот день.

***

Каждую среду с четырёх до шести вечера вся детская школа искусств прекрасно слышала, как актовый зал придавался голосами всех ребят. Может, некоторые и не любили хор, но оставались те, кто находил в этом свою страсть. Самой большой сложностью всегда оставались а капельные песни, так как без поддержки концертмейстера было сложнее удержаться на нужных нотах, однако умеренный взгляд дирижирующей Екатерины Григорьевны давал понять, что все голоса были в строе.

– Да, такого неба не бывало,

Чтоб с полнеба сразу стало алым,

Она умела подбирать красивый репертуар, стихи Прокофьева ложились как никогда хорошо – закрываешь глаза и видишь широкую степь, красное закатное небо, розовых от света лошадей и птиц, провожающие солнце.

– Чтоб заката лента обвивала

Облака, грозящие обвалом...

Как тут раздался грохот двери.

– Кого я вижу? Мухин... Пришёл-таки! – взглянув на источник шума, воскликнула Екатерина Григорьевна, схватившись за сердце.

Хор перестал петь и захихикал. У парадной стоял столбом с неловкой ухмылкой Миша Мухин, одноклассник Маши в музыкальной школе, у которого круглый год лицо усыпано веснушками.

Екатерина Григорьевна театрально закрылась ладонью:

– Господи, мои глаза меня, должно быть, обманывают... Я не верю! – потом снова посмотрела на Мухина. – Вот же он, лучик наш, спаситель царь-батюшка, нашёл время, чтобы прийти на хор и порадовать нас, грешных, своим присутствием!

И когда она начала кланяться, все открыто залились громким хохотом. А Мухин, ещё шире и глупее улыбаясь, юрко проскользнул в сторону альтов.

– Скажи, ты для чего пришёл? – спросил хоровик.

– Петь, – выдал Мухин.

– Петь? Божечки мои, петь наш Миша пришёл, не может быть!

– Да нас на субботнике задержали после уроков!

– А, ты у нас убирался сегодня? – этим оправданием её было не удивить.

– Да, и между прочим я ещё стулья красил! И скамейки!

Тут уже и Екатерина Григорьевна с Мухиным не выдержали и рассмеялись.

– Эх ты, Мухин, ходил бы так на хор, как красил, цены б тебе не было, – с теплотой произнесла она и потрепала Мишу по его густой тёмной шевелюре. – А ты знаешь, что мы поём?

– Знаю.

– И как называется у нас произведение?

По хору пронеслась волна шёпота.

– «Закат», – ответил он.

Екатерина Григорьевна хитро прищурилась и сложила большие руки на груди:

– Так, первая проверка пройдена, как говорится. А ноты у тебя есть? Или уже быстрее всех выучил наизусть?

– Есть, есть ноты! Сейчас, погодите...

И тут разнёсся ещё один взрыв смеха – Миша стал доставать из заднего кармана тесных джинсов сложенный в несколько раз листок бумаги. Вика Сафонова, несмотря на свой обычно тихий характер, чуть не повалила Машу и заодно большую вазу с декоративными цветами, покачиваясь с хохота.

Екатерину Григорьевну, безусловно, сразили на повал:

– И эта бумажечка – ноты?!.

– В-о-о-т, видите, но я ж их не забыл, взял! – отметил запасливый Мухин.

– Ты, надеюсь, не стирал их вместе с джинсами?..

– Что вы, нет! – рьяно отрицал он, будто этими словами была серьёзно задета его честь. – Я их вообще ни разу не надевал за это время, даже не трогал!

– А-а-а-а, ты как их положил, так они и лежали до сегодня. Тогда всё понятно!

Кто-то из нижнего ряда позвал Машу, одёрнув за край юбки. Это оказалась скрипачка Лена из «Маленького трио», которая только в этом году перевелась из младшего хора в старший.

– Маша, а почему он не ходит на хор? – спросила она.

Она пожали плечами:

– А он у нас вечно пропадает. Его появление тут считают чудом.

– А из-за чего пропадает?

– Да кто его знает, по-разному у него всегда: то он уезжает куда-то, то в школе задерживают... – пояснила Вика, поправляя после себя напольную вазу. – Не то, чтобы он очень любит ходить в музыкалку.

– Зато такой популярный здесь оказался, – хихикнула Лена.

Занятие продолжилось: ребята снова запели, а Екатерина Григорьевна внимательно следила, как Мухин знает свою партию. Маша даже немного расслабилась в этой весёлой обстановке, однако не забывала, что Павлик стоял в дальней части хора – моментами его голос, мягкий и глубокий, прорезался из общего потока, и этим напоминал о её переживаниях.

Когда урок подошёл к концу, все побежали (или кто совсем устал – пошарпал ногами) к гардеробу. Маша завязывала пояс на пальто и прощалась с ребятами, когда на выходе её окликнули:

– Маша, ты сейчас домой?

Это оказался Пашка – тот уже стоял рядом в куртке и шапке, из-под которой торчал тёмный хохолок волос.

– Да, – ответила она.

– Мне в твою сторону. Не против, если я с тобой?

– Давай, почему нет. Тебе до куда?

– До цветочного магазина. Я ключи от дома забыл, придётся к маме на работу зайти, так что даже тебя провожу.

«Неужели говорит правду или ищет повод, чтобы со мной поговорить? – на мгновение задумалась Маша и сразу же поругала себя за это. – Похоже, мне уже мерещится подвох, где его даже нет, какой ужас». Но набрав в груди побольше свежего воздуха, она произнесла ровным тоном:

– Хорошо, тогда идём.

С каждым днём погода стремительно становилась теплее, и город словно просыпался из зимней спячки. От старого снега осталось совсем немного, под ногами уже стучал асфальт. Ребята миновали парк, в котором любили сидеть за мольбертами художники в каких-нибудь забавных шапочках, и переходили на соседнюю улицу, где вдоль вытянутых домов и фонарей росли молодые клёны и акации.

– Вот бы уже май: так хочется увидеть, как всё расцветёт, – произнесла Маша, невольно поднимая руку к оголевшей ветке акации, но ей не хватило совсем немного, чтобы дотянуться.

– Да, ещё ведь сирень в мае появится, – Паша усмехнулся и будто между делом опустил к ней другую ветку пониже.

Его ладонь случайно задела её, из-за чего Маша слегка вздрогнула. Порывистым движением поправив чёлку, она продолжила:

– Ох, а сирень так вообще очень красивая. У меня их запах сразу ассоциируется с музыкалкой: насобирают учителя букеты и обязательно поставят у себя в кабинете. Потом такой запах по всей школе душистый!

– Да, помню, прошлой весной пахло на всех этажах. Да там, глядишь, три месяца пройдут как не бывало и вот тебе и сирень цветёт!

– Да, так мало осталось, – сказала она уже серьёзно. – Ты уже всё выучил?

Вопрос, который снится каждому музыканту, причём скорее в кошмарах. Многие на него отвечали тяжёлым вздохом, и этим было всё сказано. Но Паша всегда обнадеживающе говорил примерно следующее:

– В целом, пойдёт. Чуть там подчистить надо, там педаль не забыть и нормально.

– Сложные эти полифонии, – призналась Маша и устало опустила голову.

Быть скорее лириком при разборе технически точного Баха оставалось для неё самым тяжёлым испытанием – насколько бы ей сильно не нравился этот композитор, приятнее было слушать его музыку, чем разбирать самостоятельно.

– Ну, что поделать, надо сдавать всё, – произнёс Паша, смиренно пожав плечами.

– Мне бы лучше что-то другое разучить, чем голову ломать над этим ХТК...

– Ну Мария, вы же и так без меня хорошо знаете всю прелесть полифонии, – смешным акцентом вдруг начал Пашка, активно при этом жестикулируя. – Там же сплетение двух, а то и трёх мелодий, там же так интересно покопаться в этом всём, такая гармония, целая феерия звуков!..

– У тебя хватает усидчивости для такого, поэтому ты априори пианист, – сказала Маша, аккуратно прерывая этот поток разума, пока тот не разросся в часовую лекцию искусствоведа. Однако, признаться, это заставило её улыбнуться – что может быть занимательней зрелища, чем человек, увлечённый своим делом.

– А может я дирижёром стану? – смело кинул Пашка.

– А композитором не хочешь?

– Хочу!

– А может всё-таки дворником?

– Эй-эй, дворник – уважаемая профессия! Но быть я им не хочу, – деловито подытожил он, когда они остановились красном свете светофора.

Который раз Маша убеждалась, что музыкальная карьера Павлику давно уже предначертана судьбой. В какой конкретной области – пока неизвестно, но в любом случае он будет на своём месте. Это дорогого стоит. Сама она не до конца была уверена, хочет ли идти дальше в музыку – поступить на учителя фортепиано был сейчас самый компромиссный вариант, которым она отбивалась на нудных разговорах о будущих планах после школы. Паша тоже их не любил, однако заметно, что энтузиазма ему хватает попробовать себя всем разом – и пианистом, и дирижёром, и композитором.

Замигал зелёный свет.

– Кстати, у тебя есть уже что-то из написанного? – спросила она.

Услышав её слова, Паша слегка помрачнел – отвечал он скомкано, будто не хотел придавать этому сильного значения:

– Есть какие-то зарисовки, но пока ни одну не закончил. Мне постоянно кажется, что чего-то не хватает и звучит слишком однообразно, и в какой-то момент просто бросаю одну работу и начинаю делать новую, которой ждёт такая же участь.

«Вечная проблема всех творческих людей», – знакомая фраза сразу отозвалась на душе. Тут даже себе порой дельной помощи не дашь. Но после небольшой паузы она произнесла:

– Тебе, наверное, не хватает взгляда со стороны. У меня тоже такое бывает: я тогда просто узнаю мнение у других людей и даже если мне их советы не пригодились, то после разговора появляется желание что-то делать.

– Не знаю, может, ты и права, – он опустил глаза и, сунув руки в карманы, на короткое время задумался. – Не хочешь в пятницу посмотреть ноты? Я могу их принести на сольфеджио.

От самой мысли, что Паша хочет показать свои наброски, сердце у Маши затрепетало.

– Приноси, конечно! – ощутив, как голос её слегка вздрогнул, она попыталась овладеть собой. – Для меня большая честь быть одной из первых, кто их увидит. Правда, я не сильно в этом разбираюсь и могу ничего дельного не сказать.

– А кто до этого говорил, что это не так важно? – напомнил Пашка и одарил её лукавым взглядом. Та не сдержала ухмылки и, махнув ладонью, закатила глаза, читай как: «Ладно, твоя взяла!».

Уже прощаясь у своего дома, она невольно заметила, что он так ни разу и не назвал её Маней. Но сразу же осознала, что сама его весь день называла только Пашей, потому что... она так привыкла и почти везде, где они пересекались, было много знакомых. Тогда бы появились ненужные вопросы, на которые не хотелось отвечать. И даже когда они оставались наедине, язык всё равно не поворачивался. Но Маша не сильно расстраивалась: ещё будет повод воспользоваться его вчерашним разрешением без особых усилий. Пройдёт время, и она даже не будет обращать внимание на такую мелочь, по крайней мере, надеялась.

***

После сольфеджио получилось всё провернуть без лишних допросов — Паша никогда не упускал возможность забрать свободный кабинет, если хотел немного позаниматься, и этого факта было вполне достаточно, чтобы с лёгкостью заполучить ключ и без свидетелей поизучать ноты. Павлик уже с начала их встречи показал из приоткрытого рюкзака уголок исписанных листов, словно это были секретные документы государственного значения, из-за чего содержание веяло ещё большей интригой. Теперь кабинет оставался их в полном распоряжении.

Партии, аккуратно написанные Пашиной рукой, выглядели занимающе. Это была довольно подробная запись: с высчитанным размером, выведенными штрихами и динамикой, некоторые места заметно несколько раз стирались и переписывались.

– Интересно, – произнесла Маша, рассматривая всё изучающим взглядом и непроизвольно пытаясь напеть мотив под нос. – Можно сыграть?

– Конечно.

Она села за пианино и начала читать с листа. Паша тем временем стоял за её плечом и наблюдал – молча, но очень внимательно. Когда у неё не выходило сыграть такт с первого раза, тот заметно сдерживался, чтобы не залезть руками в клавиатуру, моментами это немного нервировало – авторская же музыка, и так вопрос щепетильный. А под надзором самого творца можно легко растеряться. Так или иначе, выходила довольно приятная композиция: вроде простая, но с необычными решениями, светлая и умиротворённая.

– Вот здесь мне нравится этот аккорд, – Маша останавливалась на некоторых фрагментах, чтобы прокомментировать. – Возможно, если бы ты его продолжил как-то так... – пальцы замерли на пару мгновений и снова забегали в поисках подходящих клавиш. – Вообще будет здорово, так будет звучать объёмней.

– О, и тогда это всё плавно перейдёт сюда, – Паша сел на ближайший стул и сыграл несколько тактов. – Думаешь, лучше оставить так или как-нибудь завершить?

– Гм. Смотри, а если сделать вот так...

Она сыграла практически первое, что ей пришло на ум, и прозвучала такая подходящая и необычная гармония, будто её всё это время и не хватало. Павлик был на седьмом небе от счастья!

– Подожди-ка, это надо записать, – полный ярого восхищения и азарта Пашка вскочил с места, словно на пружине. – Запомни, что ты сейчас подобрала!

И вооружившись карандашом, ластиком и диктофоном на телефоне («Чтоб наверняка», – пояснил Паша), они стали корректировать записи – она играла нужные аккорды, а он записывал за ней. Творческий процесс ощущался очень непринуждённо и постепенно перетекал из быстрого и бесшабашного в более умеренный, медитативный темп, из-за чего разговор между делом шёл как никогда легко. Звуки ведения грифеля карандаша по бумаге ласкали слух и приятно успокаивали.

– А в общих чертах тебе как, нравится? – спросил Паша, стирая всё ненужное.

– Да, звучит волшебно, – Маша тихонько касалась клавиш, чтобы не потерять в памяти нужные ноты. – Ты уже дал этому название?

– Пока нет, мне как-то ничего сносного на ум не приходит. Может, у тебя есть идеи?

Маша взглянула на тетрадь, но невольно обратила внимание на его руки, бережно держащие их, – мужские, аккуратные и, пожалуй, самые талантливые.

– У меня только если что-то связанное с природой, – вскоре ответила она, отведя глаза в сторону и молча укоряя себя за то, что засмотрелась. – Солнце, трава, тепло, ветер колышет деревья, что-то из этого. Мне кажется, тут должно быть красочное название, чтобы сразу рисовалась картинка.

На лице у Павлика появилась мягкая улыбка:

– Придумаем, когда будет нужно.

Голова его склонилась над листами, взгляд переменился и стал чуть серьёзным, выводя одну ноту за другой и соединяя их общим ребром. Тёмные волосы на макушке слегка колыхались от его движений, губы иногда шевелились, высчитывая длительности и размер. Как бы Маша не боролась с собой, наблюдать за этим было приятно.

– Напомни, когда ты начал писать музыку? – спросила она, продолжая неотрывно смотреть на него.

– Хм, вроде бы, полгода назад, – Паша провёл вертикальную черту и разделил строку на новые пару тактов. – Просто в какой-то момент разбирал программу, вдруг нажал не на те клавиши и мне это показалось красивым. Попытался от них что-то сыграть и как-то само пошло. Процесс сильно затягивает, если у тебя, конечно, есть вдохновение, и так до тех пор, пока в конечном счёте не натыкаешься на стену.

Машу позабавила такая метафора, и она негромко засмеялась:

– Для кого-то это уже звучит как что-то невероятное: «сыграл и как-то само пошло». Этому многие могут позавидовать, – и добавила уже без шутки. – Не обращай на них внимание: завистники есть везде, и они грешат тем, что ничего не хотят понимать.

Паша улыбнулся ещё шире, дорисовывая «хвостики» у «восьмушек»:

– Поверь, это последнее, что меня волнует. Пустое дело — пытаться угодить завистникам. Подобные чувства вредят больше тому, кто их испытывает.

– Знаю... – она опустила взгляд на клавиатуру, над которой держала правую ладонь, левую она уже положила на колени. – Просто мне бы не хотелось, чтобы подобные чувства приписывали мне самой, особенно по отношению к тебе.

Павлик с интересом поднял глаза:

– Это почему же?

– Потому что я слишком хорошо знаю тебя. Знаю, сколько сил и терпения ты вкладывать в это дело.

«И слишком люблю тебя», – хотелось добавить, но вместо этого она только указала, где нужно дописать недостающий бекар.

– Понятное дело, у тебя есть и талант, но какой от него толк, если усердно не заниматься, – продолжила Маша. – Ты сам, наверное, слышал от учителей, сколько есть способных детей, которые не развиваются из-за своей лени.

Паша прекратил писать. Тон в его голосе был не грубый, скорее с долей удивления и беспокойства:

– А разве есть те, кто говорит, что ты мне завидуешь?

К щекам у неё ощутимо прилился жар. И зачем она только завела такой разговор...

– Я слышала пару раз, от ребят, – слова сдавленно выходили из горла. – На самом деле это не так важно, это были единичные случаи и довольно безобидные. Я... мне просто неприятно, что если человек считает кого-то лучше себя, то для некоторых он априори должен завидовать. Разве нельзя просто радоваться чужому успеху, просто потому что искренне хочешь?

– Полностью согласен, – Павлик отложил тетрадь на край пианино и переменил позу. – Лично я редко испытываю зависть, у меня это, как ты сказала, скорее радость за других. Но на самом деле я тоже в какой-то степени завидую, тебе, например, но в хорошем смысле, по-доброму.

– Мне? – вопрос непроизвольно сорвался с губ.

– Чистая правда, не вру. Но я понимаю, что мы с тобой оба хорошо преуспеваем в своём деле, только, возможно, чуть разными путями. Ты вот быстрее всех угадываешь интервалы на слух, хорошо поёшь в хоре, лучше всех играешь лирические пьесы... Разве это плохо? Смотри, у тебя даже руки музыкальней выглядят, чем у меня.

Он взял её ладонь и стал разглядывать костяшки и фаланги одну за другой, поворачивая в разные стороны.

– Длинные, тонкие пальцы – идеально для игры на фортепиано! Ты, кстати, мерила, как далеко можешь взять две ноты одновременно?

– Никогда не пробовала, – ответила Маша, стараясь звучать уверенно и ничем не выдать шок с того, что её сейчас держат за руку.

– Они у тебя к тому же такие ровные, – продолжал Павлик, проведя по её пальцам, и затем показал свою тыльную сторону ладони. – А теперь на мои погляди: сплошная жуть, такие ещё надо поискать!

– Ну хватит тебе уже, – заметив, что Паша уже откровенно шутил, а лицо у неё от смущения начинало уже гореть, она с упрёком, но мягко ударила его по плечу. – Нахваливает он меня тут, а себя принижает! Я против такого!

Паша звонко расхохотался. К её счастью, он, вероятно, принял её красные щёки за сердитый румянец, поэтому вскоре произнёс:

– Короче говоря, что я хотел сказать. Тебе могут завидовать также, как и мне, как многим другим. Будут и те, кто бездоказательно будет приписывать зависть там, где её и подавно не было – вспомни беднягу Сальери, которого благодаря Пушкину каждый второй теперь считает завистником Моцарта. Просто не нужно обращать на это внимание, как ты уже сказала. А теперь давай послушаем всё от начала до конца. – Он снова потянулся к нотам. – Позволите?

Маша уступила место, и Павлик начал играть. По-другому воспринимаешь музыку, когда знаешь автора лично – невольно задумываешься, как в мыслях могла прийти конкретно эта мелодия и что за ней таиться. Искусство – иной мир и очень мистический, в котором человек только делает вид, что в нём разбирается, а по факту лишь бродит вокруг да около и поглядывает на его тёмную чащу – вроде, страшно, но интересно. Лишь немногие, наверное, попадали в его самое сердце и оттуда выбирались невредимыми. Однако Маша считала, что Павлик был достаточно храбрым, чтобы как минимум начать готовить туда походный рюкзак.

– Ребятки, а вы что здесь сидите? – зашла Нина Викторовна, когда Паша доиграл до последнего такта.

– Вам кабинет нужен? А мы уже уходим, – сразу поняв всю ситуацию, он стал быстро собирать вещи.

Нина Викторовна поспешно объяснилась со своей привычной мягкостью:

– Я вас не хотела побеспокоить, но так получилось, что везде все инструменты заняты, а нам надо хотя бы разок прогнать этюд, – за её спиной показалась маленькая девочка с двумя пышными хвостами, имя которой Маша не успела запомнить.

– Правда ничего страшного, мы как раз хотели собираться, – она тоже встала с места и начала складывать всё нужное в сумку. – Занимайтесь, мы вам не помешаем. До свидания!

Только выйдя на улицу, Маша ощутила, как сильно вымоталась за эту неделю. В голове такая туманная тяжесть – шея кое-как удерживала, чтобы не уронить всё на бок.

– Прости, я, наверное, утомил тебя своими записями, – вдруг сказал Паша, с сочувствием всматриваясь в её лицо.

– Что ты, вовсе нет! – она быстрым жестом смахнула мешающие ей пряди в сторону. Последнее, что ей хотелось, так это заставить его чувствовать себя виноватым. – Просто будни на самом деле выдались нелёгкими. А твои зарисовки мне даже помогли немного расслабиться, – и неожиданно добавила. – Ты на самом деле, Павлик, большая умница. Продолжай писать, будет очень интересно послушать, что ты ещё придумаешь.

И когда она обняла его на прощанье, то за спиной услышала кроткое и до очарования простое: «Спасибо».

Молодой пианист, блистающим талантом, но при этом не наделённый звёздной болезнью и переживающий за других порой больше, чем за себя. Самый что ни на есть Павлик, и никак тут больше не скажешь...

***

Распластаться по всей кровати, зная, что завтра наступят выходные, пожалуй, один из лучших моментов тяжёлого дня! Из приоткрытого окна дул лёгкий ветер, по стенам рассеивался слабый жёлтый свет ночника, а под подушкой ждала недочитанная книжка. Веки просились закрыться и при каждом зевке они чуть слезились, однако в этой усталости была доля нечто приятного, совсем иного чувства. На повторе, словно пластинка, прокручивались воспоминания о тех прикосновениях – такие тёплые и мягкие, что невозможно выкинуть из головы. Подумать только, Маша так часто смотрела на его руки и тайно восхищалась ими, что подавить желание притронуться на мгновение ощущалось невыносимым испытанием, а сегодня Павлик сам держал её ладони и не отпускал долгое время.

Дверь в комнату тихонько отворилась.

– Манюнь, а ты чего не стелешься? Видно, что спать уже хочешь, – почти прошептал папа, заходя к ней.

– Сейчас постелюсь, я пока просто лежу, – ответила Маша, не вставая.

Он аккуратно сел возле неё на край кровати, лишний раз похвалил, какой тут мягкий новый матрас, пробухтел про свой «совсем не такой». Из-за лампы казалось, что волосы у папы будто чёрные, хотя в жизни они интересного светло-русого оттенка, почти как пшеница. Папа вообще, по её мнению, был красивым: подтянутый, высокий, зеленоглазый. Мама рассказывала, что в юности она любила его сравнивать с главным героем «Кораблей Санди», хотя имя Александр, как считает Маша, ему совсем не шло. Лучше всё-таки родное и мелодичное Василий.

– Что мама делает? – вспомнив про неё, решила спросить она.

– На кухне возится, скоро тоже отдыхать будет.

– А Дима?

Папа с ухмылкой цокнул языком и махнул в сторону:

– Сидит, учится. Но тоже голову уже подпирает, я к нему сейчас заходил, гнал спать.

Почему-то она не была удивлена: это было в духе своенравного и усердного Димки.

– Аркашка к нам завтра приедет на выходные, знаешь? – сообщил папа.

Маша с воодушевлением приподнялась на локтях:

– О, это здорово! Надо тогда что-нибудь придумать на вечер.

Аркаша был старший из троих детей Рябининых, успел повзрослеть и переехать в свою квартиру в другом городе. Даже не верилось, что ему стукнуло двадцать пять. Приезд Аркаши ознаменовался в семье как очень радостным событием, ведь без него будто не хватало совсем немного для домашнего уюта.

– Да придумаем, дело неспешное, – и папа потянулся к ней, чтобы обнять перед сном.

– Опять у тебя «ёжик», – хихикнула Маша, потирая щёку после того, как почувствовала колющую щетину на коже.

– Завтра побреюсь, – пообещал отец, пожелал спокойной ночи и ушёл к себе.

В комнате снова воцарилась тишина. Холодок приятно гладил по плечу, однако погода на улице оставалась непредсказуемой и на ночь оставлять окно открытым было пока рано. Хотя как это сейчас может волновать, когда на душе играют импровизации! Но почему тогда так тяжело, а вместе с тем невероятно легко?

Идея, которая зародилась уже давно, зазвучала убедительней:

– «Надо поговорить с Софьей Николаевной...»

«Хорошо темперированный клавир», сборник клавирных пьес И. С. Баха, включающий 48 прелюдий и фуг.