Безродный полукровка

.

Аден, Аласкар и Ирада сидели в классе спокойно, почти лениво, слушая преподавательницу. На первый взгляд — обычные студенты. На деле — дети тех, чьи имена в старом мире произносили либо с уважением, либо шёпотом.

Они знали этот материал лучше многих преподавателей. Но дисциплина была дисциплиной. Если мать сказала учиться — они учились. Если отец сказал не выделяться без необходимости — они не выделялись.

Пока необходимости не возникало.

— Записываем тему, — ровным голосом произнесла преподавательница. — «Слабые и сильные стороны вампиров, единых в своей сущности».

С задней парты раздался насмешливый фырк.

— Существо, единое в своей сущности, убить куда проще, чем смешанное, — громко бросил Себастьян Руквуд, развалившись на стуле так, словно класс принадлежал ему.

В аудитории стало тише.

Преподавательница медленно повернула голову.

— Во-первых, мистер Руквуд, ведём себя культурно. Вы на занятии, а не на базаре. Во-вторых... — она чуть прищурилась, — ты смешанный гибрид волка и вампира. Я ведьма чистой крови. И я могла бы убить тебя быстрее, чем ты успел бы понять, что умер. Знаешь почему?

Руквуд напрягся, но промолчал. Его губы дрогнули от раздражения.

Аден медленно поднял руку.

— Мистер Паргалы?

— Его легко было бы убить не потому, что он слабее, — спокойно сказал Аден. — А потому, что он первым совершил ошибку. Он недооценил противника. Уже мысленно записал его в проигравшие. Он не знает ни его тактики, ни опыта, ни характера, ни того, как устроено его мышление. Зато сам уже выдал всё: самоуверенность, раздражительность, желание доминировать. А значит, противник будет бить не по силе. Он будет бить по слабостям.

В классе повисла тишина.

Аден говорил спокойно, почти равнодушно. Но именно это делало его слова неприятно точными.

Преподавательница едва заметно улыбнулась.

— Верно, мистер Паргалы. Точнее и сказать нельзя. Подумайте над этим, мистер Руквуд. А лучше — заучите. Возможно, однажды это сохранит вам жизнь.

По классу прокатились приглушённые смешки.

Руквуда здесь не любили. Слава у него была соответствующая: заносчивый гибрид, который решил, что наличие клыков, когтей и громкой фамилии автоматически делает его воином. Но за этой бравадой не было ничего выдающегося. Ни ума. Ни выдержки. Ни настоящей силы.

Обычный хищник, который слишком рано поверил в собственную исключительность.

Себастьян медленно перевёл взгляд на троицу Паргалы. В его глазах вспыхнула злость — старая, липкая, униженная.

С ними у него были особые счёты.

Особенно с Ирадой.

Он однажды решил, что имеет на неё право. Просто потому, что захотел. Сначала пытался давить вниманием, потом — настойчивостью, затем — угрозами. Ирада отказала ему спокойно. Сказала, что он ей неинтересен. Сказала, что у неё уже есть возлюбленный.

Этого оказалось достаточно, чтобы Руквуд сорвался.

Он не привык, чтобы ему отказывали. Не привык, чтобы девушка смотрела на него без страха и желания. Не привык слышать «нет».

Когда он снова попытался коснуться её, Аден сломал ему руку.

Но на этом всё не закончилось.

Ирада была дочерью своих родителей: сильная, гордая, с характером, который невозможно было согнуть. Но даже сильным иногда бывает больно. Особенно когда кто-то пытается не просто нарушить границы, а доказать, что этих границ у тебя быть не должно.

Аласкар почувствовал это первым.

Он нашёл сестру в коридоре — бледную, неподвижную, будто из неё на несколько минут выбили воздух. В её глазах стояли слёзы, которые она упрямо не позволяла себе пролить.

— Кто? — спросил он тихо.

Ирада сначала молчала. Потом рассказала.

Аласкар не перебивал. Не задавал лишних вопросов. Только его радужка медленно наливалась красным.

Он взял сестру на руки, отнёс её в свою комнату, посадил на кровать, накрыл пледом и уже оттуда пошёл к Адену.

Через несколько минут они нашли Руквуда в окружении его свиты.

Себастьян даже усмехнуться успел.

Это была его последняя ошибка за тот вечер.

Аден схватил его за ворот, Аласкар — за горло. Они впечатали его в стену так, что камень треснул. В следующий миг по коридору прокатился глухой рык.

Глаза Адена вспыхнули жёлтым.

Глаза Аласкара — красным.

И впервые в жизни Себастьян Руквуд понял, что значит бояться не смерти, а тех, кто может сделать с тобой что-то гораздо хуже.

После той встречи он месяц пролежал в медицинском крыле.

Не потому, что его не могли исцелить.

Потому что Аласкар, унаследовав от Ибрагима иную, древнюю магию, отменил его регенерацию. Просто отключил её, как ненужный механизм.

С тех пор Руквуд больше не подходил к троице Паргалы.

Только смотрел.

Злобно.

Бессильно.

Издалека.

— Итак, сильные стороны... — продолжила преподавательница.

Но в этот момент все трое Паргалы одновременно подняли головы.

Воздух изменился.

Не звук. Не запах. Не движение.

Энергия.

Мощная. Густая. Почти физическая.

Ярость.

Раздражение.

Любовь.

Обожание.

И опасность.

Их сущность узнала это мгновенно.

— Папа приехал, — прошептала Ирада.

Её голос дрогнул — не от страха. От тревоги.

Она обожала отца. Для неё Ибрагим был не просто главой семьи. Он был крепостью, законом, идеалом мужчины. Тем, кто никогда не бросит. Никогда не предаст. Никогда не позволит миру сломать своих.

— Почему он злится? — спросила она, уже поднимаясь.

Аден напрягся.

Через секунду он почувствовал другую энергию.

Знакомую. Неприятную. Недавнюю.

— Никлаус здесь, — сказал он холодно.

Аласкар резко повернул голову в сторону кабинета матери.

— И он у мамы. А там ещё отец.

На секунду между ними повисло молчание.

Потом все трое подумали об одном и том же.

— Отец сейчас разорвёт этого пса на куски, — выдохнул Аласкар.

И они почти сорвались с места.

Дверь кабинета Виктории распахнулась с такой силой, что ручка ударилась о стену.

Ибрагим стоял у стола, небрежно застёгивая рубашку. Вернее, пытаясь создать видимость приличия после того, как незваные гости ворвались туда, куда их никто не звал.

Его взгляд скользнул по Клаусу.

Холодно.

Сверху вниз.

Так смотрят не на врага.

Так смотрят на ошибку, которую сейчас исправят.

— Тебя стучаться не учили, пёс? — спросил Ибрагим негромко. — Или мама с папой пропустили азы воспитания?

Женщины из клана Майклсонов невольно замерли.

Ибрагим был из тех мужчин, чьё присутствие невозможно игнорировать. Высокий, широкоплечий, с тёмными глазами и лицом, в котором красота не смягчала опасность, а только подчёркивала её. В нём не было показной жестокости Клауса, нервной аристократичности Элайджи или дерзости Кола.

В нём была власть.

Такая спокойная, что от неё становилось не по себе.

Распахнутая рубашка открывала сильное тело, но даже это не выглядело хвастовством. Просто факт: перед ними стоял мужчина, который не нуждался в демонстрации силы. Потому что сила и так шла от него волнами.

Хейли почувствовала, как внутри поднимается злость.

Виктория снова выиграла.

Снова получила то, что другим приходилось вырывать зубами.

Братьев, готовых убивать ради неё. Друзей, которые пойдут за ней в огонь. Детей, смотрящих на неё как на центр мира. И теперь — мужа. Красивого. Сильного. Богатого. Опасного. Мужчину, который не метался между вспышками ярости и приступами жалости к себе. Мужчину, который не просто бил — он выбирал цель и бил точно.

Не Никлаус.

Лучше Никлауса.

И это бесило.

— Значит, ты и есть муж Виктории, — произнёс Клаус, усмехнувшись так, будто уже решил, что перед ним очередной соперник, которого можно сломать.

Ибрагим медленно повернул к нему голову.

— Во-первых, не «ты», а «вы». Мы с тобой на брудершафт не пили. Во-вторых, да. Я муж этой прекрасной демоницы.

Он сделал паузу и посмотрел на букет в руках Клауса.

— И, в-третьих... что это за веник и для кого ты его притащил?

Клаус усмехнулся шире.

— Я пришёл к своей любимой женщине. И принёс её любимые цветы.

Воздух в кабинете словно сжался.

Виктория резко посмотрела на мужа.

Она почувствовала, как в Ибрагиме просыпается Данакт.

Не просто зверь.

Не просто сущность.

Король. Лорд. Хозяин.

То древнее, что не терпело посягательств на своё.

Зрачки Ибрагима изменились.

— Данакт, — тихо сказала Виктория. — Тише. Не надо крови.

Но Данакт уже смотрел на Клауса.

И в этом взгляде не было ревности.

Было предупреждение.

— Ещё раз назовёшь мою женщину своей, — произнёс он так тихо, что от этого стало страшнее, — я вырву тебе гортань.

Температура в кабинете изменилась. Стало одновременно жарко и ледяно. Будто воздух не мог решить, гореть ему или замерзать.

Виктория подошла ближе и запустила пальцы в волосы мужа, медленно перебирая их. Только она могла касаться его в такой момент. Только её ладонь могла удержать того, кто был создан не для терпения, а для власти.

Ибрагим чуть выдохнул.

Данакт отступил на полшага, но не исчез.

— Любимая, — голос Ибрагима стал мягче, но взгляд оставался на Клаусе, — с каких пор подобные веники стали твоими любимыми цветами? Я был уверен, что ты любишь газании и альстромерии.

Виктория посмотрела на Клауса спокойно. Почти устало.

— Ты не ошибся, дорогой. Они всегда были моими любимыми. Просто однажды я случайно сказала, что эти цветы на картинке красивые. А ты нашёл их название, узнал, где они растут, и привёз мне.

Ибрагим чуть наклонил голову.

— У моей женщины и моей семьи должно быть всё самое лучшее.

Клаус напрягся.

— Тебе же нравились те цветы, которые я дарил. Ты улыбалась.

Виктория усмехнулась без радости.

— А что мне оставалось делать, Никлаус? Я говорила тебе, какие цветы люблю. Ты не слушал. Ты всегда дарил не то, что нравилось мне, а то, что удобно было помнить тебе. Я просто перестала ждать другого.

Слова ударили точнее пощёчины.

Клаус сжал челюсти.

— Ты злишься. Это пройдёт.

— Нет, — спокойно сказала Виктория. — Это прошло. Ты для меня — страница прошлого. Закрытая. Перечитанная. Ненужная. Сейчас ты и тумбочка у двери имеете примерно одинаковое значение. Разница только в том, что тумбочка полезнее: она хотя бы молчит.

Кол прыснул, но тут же прикрыл рот рукой.

Элайджа бросил на него осуждающий взгляд.

— Ты просто забыла, — упрямо сказал Клаус. — Мы созданы друг для друга. Твой муж — временное отвлечение. Способ не думать обо мне. Пойдём со мной, и всё будет как раньше...

Он не договорил.

Ибрагим оказался рядом быстрее, чем кто-либо успел моргнуть.

Клауса впечатало в стену так, что по камню пошли трещины.

Рука Ибрагима сжала его горло.

— Ещё одно слово, дворняга, — сказал он спокойно, почти ласково, — и я стану твоим самым страшным кошмаром.

Лицо Клауса исказилось, проявляя гибридную сущность. Клыки. Вены под глазами. Звериная ярость.

Он попытался вырваться.

Не смог.

И это было страшнее всего.

Клаус Майклсон, первородный гибрид, существо, которое веками заставляло других склонять головы, не мог сдвинуть руку мужчины, державшего его у стены.

Глаза Ибрагима стали полностью чёрными, радужка вспыхнула красным. Ногти чуть удлинились — едва заметно, но достаточно, чтобы впиться в кожу на шее Клауса.

Капля крови медленно скользнула вниз.

— Тебе в детстве не объясняли, — тихо спросил Ибрагим, — что чужое брать опасно для жизни?

— Данакт! — резко сказала Виктория. — Не вздумай рушить мой кабинет. Иначе неделю без секса.

Ибрагим замер.

Медленно повернул голову.

— Н-неделю? — переспросил он с таким искренним ужасом, что даже напряжение в комнате на секунду дрогнуло.

Виктория скрестила руки на груди.

— Именно. И спать будешь на диване.

Ибрагим тут же отпустил Клауса.

Тот рухнул на пол, хрипло втягивая воздух. Майклсоны бросились к нему, но Клаус оттолкнул их руки, униженный больше, чем раненый.

— Кто ты? — спросил Элайджа, впервые глядя на Ибрагима без привычного высокомерия.

— Паргалы Ибрагим. Король Турции и Греции. Бывший Великий визирь.

Кол, который до этого с интересом наблюдал за происходящим, шагнул вперёд.

— Я много слышал о тебе, — сказал он с живым любопытством. — Больше скажу, я даже хотел познакомиться. Кол.

Он протянул руку.

Ибрагим посмотрел на него, затем пожал ладонь.

— Не скажу, что рад встрече с вашей семьёй. Поэтому просто пожму руку.

Кол ухмыльнулся.

— Справедливо. И, Виктория, Ибрагим... прошу прощения за этого идиота. Он всегда был таким. И да, извините, что ворвались на самом интересном месте.

Виктория чуть улыбнулась.

— От тебя извинения принимаются, Кол Майклсон. Хотя ты здесь меньше всех виноват. Не беда. Как только дверь закроется, мы продолжим.

Элайджа выпрямился.

— Мистер и миссис Паргалы, подобное поведение в школьном учреждении — моветон.

Ибрагим медленно повернул к нему голову.

— Во-первых, это наша школа. Во-вторых, свою жену я возьму там, где захочу, и тогда, когда она этого захочет. Твоего разрешения я не спрашивал. А теперь забирай свою дворнягу и уходи, пока я не порезал его на ремни.

Клаус поднялся на ноги, всё ещё тяжело дыша.

— Я Клаус Майклсон, — прорычал он. — Я гибрид. Меня нельзя убить. Мне нечего бояться. Я всегда получаю то, что хочу.

Ибрагим сел в кресло.

Спокойно.

Медленно.

Так, будто разговор уже наскучил ему.

Он притянул Викторию к себе на колени, крепко удерживая за бедро, и только после этого снова посмотрел на Клауса.

— Вот поэтому ты и проигрываешь.

Клаус зарычал.

— Что?

— Ты слишком громко рассказываешь миру, кто ты такой, потому что боишься, что без этих слов никто не заметит твоей значимости. Ты кичишься фамилией Майклсон. Прячешься за легендой первородных. За страхом, который сам же веками выращивал. Но знаешь, в чём твоя проблема?

Майклсоны напряглись.

Клаус молчал, прожигая его взглядом.

Ибрагим улыбнулся.

Холодно.

— Ты никогда не был Майклсоном.

В кабинете стало мёртво тихо.

— Как ты меня назвал? — голос Клауса стал ниже.

Дверь внезапно распахнулась.

В кабинет быстро вошли Аден, Аласкар и Ирада.

Ирада первым делом посмотрела на отца.

— Папа, ты ещё никого не убил?

Ибрагим мгновенно запахнул рубашку, прикрывая тело от глаз детей.

— Нет. Твоя мать угрожала мне недельным лишением.

Аден и Аласкар переглянулись.

Ирада фыркнула.

— Тогда понятно, почему все живы.

— На занятия, — строго сказал Ибрагим. — Кровопролития сегодня не будет.

Троица подчинилась, но перед выходом каждый из них бросил на Майклсонов такой ледяной взгляд, что даже Кол на мгновение перестал улыбаться.

Когда дверь закрылась, Элайджа медленно произнёс:

— Твои дети...

Ибрагим резко поднял глаза.

— Закрой пасть. Ещё раз начнёшь говорить о моих детях таким тоном — уничтожу тебя. И мне даже белый дуб не понадобится.

Элайджа застыл.

Ибрагим снова посмотрел на Клауса.

— Так вот, шавка. Ты так гордишься фамилией Майклсон, но забыл одну существенную деталь. Ты не сын Микаэля. В тебе нет крови его рода. Нет его наследия. Твой биологический отец тебя не признал. Официально ты — никто. Незаконнорождённый полукровка. Без рода. Без имени. Без права так высоко поднимать голову.

Лицо Клауса исказилось от ярости.

— Как ты смеешь? — прошипел он. — Ты сам из нищей, безродной семьи.

Ибрагим медленно встал.

Вся комната будто стала меньше.

— Закрой свою пасть, отброс.

Клаус дёрнулся, но Ребекка схватила его за руку.

Ибрагим продолжил:

— Я не родился во дворце. Это правда. Мой отец не был королём. Это тоже правда. Но я был законнорождённым сыном. Мой отец женился на моей матери, прежде чем зачать меня. Мои родители были верны друг другу до последнего вздоха. А моя мать была венецианкой. Из рода Медичи.

Майклсоны замерли.

Даже Клаус на секунду потерял дар речи.

Ибрагим заметил это и усмехнулся.

— Вижу, до вас дошло. Да. Медичи. Моя мать оставила богатство, статус, имя, потому что выбрала любовь. Род был против её брака, и она ушла. Но наследие не исчезло. Она учила меня этикету. Манерам. Речи. Музыке. Языкам. Искусству вести переговоры.

Он сделал паузу.

Улыбнулся чуть шире.

— И ядам.

Кол тихо присвистнул.

— Вот это уже интересно.

— Потом, — продолжил Ибрагим, не отводя глаз от Клауса, — обстоятельства изменились. И я вернулся туда, где должен был быть по праву рождения. Во мне течёт благородная кровь. А ты, сколько бы ни рычал, сколько бы ни называл себя королём, остаёшься тем, кем был всегда.

Он наклонился ближе.

Каждое слово прозвучало как удар.

— Испуганным бастардом, который украл чужую фамилию и решил, что страх заменит ему величие.

Клаус побледнел от ярости.

Он хотел броситься вперёд.

Хотел разорвать.

Хотел заставить всех замолчать.

Но впервые за долгое время он понимал: перед ним тот, кого невозможно запугать. Невозможно сломать истерикой. Невозможно подавить именем Майклсон.

Ибрагим видел его насквозь.

И именно это бесило сильнее всего.

— Ты можешь сколько угодно повторять, что тебя нельзя убить, — сказал Ибрагим. — Но бессмертие не делает тебя великим. Оно просто даёт тебе больше времени быть жалким.

Виктория молча смотрела на мужа.

В её взгляде не было удивления.

Только спокойная уверенность.

Она знала, за кого вышла.

— А теперь, — Ибрагим выпрямился, — не трать наше время. Забирай свои цветы, свою гордость, остатки достоинства и убирайся. Пока я добрый.

Клаус стоял неподвижно.

Его пальцы сжимались в кулаки. Вены выступили на шее. В глазах полыхала ярость.

Но он молчал.

Потому что иногда поражение не выглядит как кровь на полу.

Иногда поражение — это когда тебя раздевают словами до костей.

И ты не можешь ответить.

Нечем.

Ибрагим сел обратно в кресло, снова притянул Викторию к себе и, уже не глядя на Клауса, произнёс:

— Дверь там.

Кол первым хмыкнул.

— Ник, я бы на твоём месте воспользовался направлением.

Клаус резко посмотрел на него, но Кол только развёл руками.

— Что? Мужчина вежливо показал выход. Учитывая обстоятельства, это почти милосердие.

Элайджа сжал губы.

— Мы уходим.

Клаус не двинулся.

Тогда Виктория сказала последнее:

— Никлаус. Я не твоя. Никогда больше не говори обо мне так. Никогда больше не приходи ко мне с прошлым в руках и не называй это любовью.

Эти слова добили сильнее, чем удар.

Клаус посмотрел на неё.

На Ибрагима.

На их близость.

На спокойствие мужчины, который не сомневался в своём месте рядом с ней.

И впервые его ярость не нашла выхода.

Он развернулся и вышел.

За ним последовали остальные.

Дверь закрылась.

В кабинете воцарилась тишина.

Ибрагим медленно выдохнул, уткнулся лбом в плечо Виктории и проворчал:

— Неделю — это было жестоко.

Виктория запустила пальцы в его волосы.

— Зато эффективно.

— Я почти убил его.

— Именно поэтому и эффективно.

Он поднял голову, посмотрел на неё и усмехнулся.

— Ты моя погибель, демоница.

Виктория наклонилась ближе.

— А ты мой король.

Глаза Ибрагима снова потемнели, но теперь в них не было ярости.

Только желание.

И обожание.

Он крепче сжал её в объятиях.

— Тогда закрой дверь на замок.

Виктория улыбнулась.

— Уже закрыта.

И где-то далеко по коридору Кол Майклсон, услышав щелчок замка, расхохотался первым.